Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
     Persona grata

Хрусталев, фото


Марк Хрусталев

ДВЕ ВЕТВИ
ТМО
В РОССИИ

        Марк Арсеньевич Хрусталев – отечественный раритет. Он – последний «действующий», то есть активно работающий представитель первого поколения теоретиков международных отношений в СССР и России. 76 лет, 40 из них – в МГИМО МИД России, десятки опубликованных работ и секретных аналитических разработок по поручениям МИД и органов государственной безопасности, первый в Советском Союзе и всей Восточной Европе университетский учебный курс теории международных отношений и, наконец, 20-летний сын – студент магистратуры.
        Он до сих пор является ведущим преподавателем теории международных отношений (ТМО) и прикладного политического анализа на двух факультетах МГИМО – политологии и международных отношений. Молодые преподаватели-международники и аспиранты осторожно «кучкуются» вокруг, прислушиваются и словно побаиваются спугнуть. Студенты из числа «понимающих» поверяют друг другу новости о том, что он сказал на лекции или сымпровизировал на семинаре. Слушатели зимних и летних школ смущенно и немного недоверчиво присматриваются при встречах: живой классик, легенда – неужели, правда?
        М.А. Хрусталев родился в 1930 г. в г. Твери (бывший Калинин). В 1953 г. закончил Московский институт востоковедения и был направлен на работу в КГБ СССР. С 1966 г. стал работать в МГИМО МИД СССР на Кафедре истории международных отношений и внешней политики СССР, которой тогда руководил крупный специалист по всемирной истории, член-корреспондент АН СССР (позднее – академик) В.Г. Трухановский. Кандидатская диссертация – «Армия в социальной структуре современного арабского общества» (1968), докторская – «Системное моделирование международных отношений» (1990). Обе защищены в МГИМО.
        М.А. Хрусталев – создатель оригинальных методик матричного анализа международных ситуаций и разработчик первого в Советском Союзе учебного курса ТМО, на базе которого вплоть до распада СССР строились все аналогичные курсы в Советском Союзе. На них выросло несколько поколений советских и российских специалистов-международников – ученых и практиков. С его именем в значительной степени связано становление системной теоретической школы МГИМО, в разные годы в развитие которой внесли свой вклад А.А. Злобин, И.Г. Тюлин, В.Б. Тихомиров, В.Б. Луков, В.М. Сергеев, М.М. Лебедева, А.В. Загорский.


        20 июня 2006 г. в МГИМО состоялась беседа М.А. Хрусталева и главным редактором «Международных процессов» А.Д. Богатуровым.

        А.Б. Марк Арсеньевич, за последние два-три года благодаря усилиям Андрея Павловича и Павла Афанасьевича Цыганковых вышло несколько книг1, в которых даны очерки анализа разных направлений ТМО в России. Согласно этим работам, процесс структурирования новых школ в нашей стране кое в чем напоминает то, как он шел на Западе, но в значительной мере это процесс у нас протекает иначе. Что Вы думаете по этому поводу?
        М.Х. Отец и сын Цыганковы пытаются исходить, как принято, из оценок содержательных концепций тех или иных авторов. Мне кажется, в дополнение к тому, что написано в этих книгах, полезно проследить становление не только школ, но и типов теоретических школ в нашей стране. С точки зрения организационно-институциональных истоков можно исторически говорить о формировании двух таких типов. Первый – более теоретичный – это «школа ИМЭМО» (Института мировой экономики и международных отношений АН СССР/РАН). Второй – прикладной – это «школа МГИМО» (Московского государственного института международных отношений МИД СССР/России.)
        «Школа ИМЭМО» при этом имеет определенный приоритет, так как директор ИМЭМО Н.Н. Иноземцев2 еще в 1969 г. обеспечил легализацию, если можно так сказать, ТМО в Советском Союзе. До того теория международных отношений считалась в нашей стране «идеологическим криминалом», поскольку в ней по сути дела отрицались многие лозунги «марксизма-ленинизма». ТМО долгое время считалась в СССР «буржуазной наукой» – такой же, как генетика.
        Иноземцеву потребовалось это сделать, поскольку в сфере международных отношений и мировой экономики определился большой круг проблем, понять которые с точки зрения официальной советской идеологии было невозможно. Следовательно, у лиц, которые должны были принимать государственные решения, не было сколько-нибудь адекватного видения реальности, а значит, и надежных теоретических обоснований для принятия решений.
        Как именно проходил процесс этой легализации (вернее, полулегализации) мне сказать трудно – кое что об этом написано в известной книге П. Черкасова3, в которой анализируется ситуация внутри ИМЭМО. Мне ясно одно: из ИМЭМО тенденция к легализации ТМО распространилась на МГИМО, благодаря чему в начале 1970-х годов удалось ввести теорию международных отношений как новый предмет для преподавания.

        А.Б. А как проходил переток такой информации? Ведь не было ощущения, что сотрудники МГИМО и ИМЭМО очень тесно общались между собой в те годы.
        М.Х. У ИМЭМО было огромное преимущество: это был мощный исследовательский институт с собственной издательской базой. Он выпускал свой научный журнал «Мировая экономика и международные отношения» и имел возможность печатать собственные монографии в нескольких солидных издательствах («Наука», «Мысль» и другие). В МГИМО собственного журнала не было. Печатать работы преподавателей он мог только на базе маленькой местной лаборатории весьма ограниченным тиражом и в жанре учебных пособий. Потенциал для реализации наработанных идей, обобщения полученных результатов в ИМЭМО был гораздо мощнее.

        А.Б. Значит, вы узнавали об их начинаниях по публикациям?
        М.Х. Не совсем так. Скорее, срабатывала косвенная связь между МГИМО и ИМЭМО через Министерство иностранных дел (МИД). И наши, и их сотрудники писали для МИДа и по поручениям МИДа. Чиновники читали все эти бумаги, обсуждали их между собой, а потом и с кем-то из авторов. Чужих записок нам, как правило, не показывали. Документы готовились обычно с грифами «для служебного пользования» или «секретно». Но так или иначе информация начинала циркулировать «по внутреннему контуру» – в кругу профессиональных аналитиков.

        А.Б. Говорят, ТМО в Советском Союзе стала развиваться благодаря поддержке со стороны КГБ, от которого руководство страны требовало реальных, а не идеологизированных оценок международной ситуации?
        М.Х. Это сложный вопрос. Но, думаю, без поддержки спецслужб никакая новация в те годы была невозможна.
        Первоначально никакой сущностной разницы между школами ИМЭМО и МГИМО не было. Обе они были несамостоятельными, а занимались просто компиляцией. Сотрудники читали иностранные книги по теории, которые поступали в СССР и хранились в институтских библиотеках в режиме ограниченного доступа в отделах специального хранения («спецхранах»). Наша задача была изучить написанное за рубежом и донести до сведения руководства результаты разработок иностранных авторов. Это была по-своему важная работа.
        Постепенно началось расхождение двух направлений, то есть, по существу, разделение тогда еще единой школы. ИМЭМО сохранил специализацию на обработке зарубежной теоретической информации (тогда это называлось «критикой буржуазных теорий») и доведения ее до сведения читателей и советской политической элиты. МГИМО как ведомственный институт в связи, конечно, с запросами МИД и потребностями КГБ переориентировался на прикладное использование теорий. Вот почему тот тип теории, который консолидировался в МГИМО, оказался, в конце концов, прикладным.
        Вот, например, Э.А. Поздняков4 – типичный представитель школы ИМЭМО. Прекрасный, широко эрудированный специалист, написал хорошие книги. У него есть некоторые любопытные идеи, правда, в основном его работы выдержаны в русле осмысления западных теорий. Причем, не скажешь, что эти теории «не работают». Иногда с их помощью можно успешно проанализировать ситуацию. Но результат, как правило, получается тривиальный.
        В МГИМО работа строилась по противоположенной логике. От наших сотрудников требовали не просто выявления закономерностей развития обстановки, а конкретных результатов в виде политических рекомендаций.
        Становление прикладной теории в МГИМО в 1970-х годах было связано прежде всего с именем и деятельностью Владислава Борисовича Тихомирова5. Это был человек с большими связями и очень энергичный. Причем, первое тогда было важнее. Передавали, что у него был выход на круг личных друзей Л.И. Брежнева. Тихомиров начинал карьеру в системе военно-промышленного комплекса (ВПК), а Брежнев имел в этих кругах много друзей.
        Придя в МГИМО, Тихомиров добился создания Проблемной научно-исследовательской лаборатории системного анализа международных отношений (ПНИЛСАМО). Кажется, это был 1975 год. Он ставил перед собой не только научные задачи, но и вполне конкретные цели карьерного характера. Человек был талантливый, и ему удалось разработать оригинальную экспертную методику, на основе которой он вместе с Анатолием Андреевичем Злобиным6 и мной выполнил несколько новаторских работ. Эти исследования носили действительно прогностический характер, благодаря чему они сразу получили поддержку со стороны МИД и КГБ.
        К сожалению, Тихомиров проработал в МГИМО не долго. В 1976 г. он получил искомое – назначение в ООН, уехал в длительную командировку за рубеж, после которой в МГИМО уже не вернулся.

        А.Б. Так он проработал всего пару лет?
        М.Х. Ну да, но в работах, о которых идет речь, использовались, конечно, старые наработки. Тихомиров действительно создал Проблемную лабораторию, но еще до ее создания в МГИМО кое-что делалось, и все накопленное было использовано в лаборатории.
        После ухода Тихомирова Проблемной лабораторией стал руководить И.Г. Тюлин7. Школа стала развиваться, количество заказов возрастало, а сами работы делались разнообразнее. Возник проект прогнозирования развития ситуации в Иране после свержения в этой стране шахского режима в 1979 году. Тогда не было ясно, какую линию целесообразней избрать в иранском вопросе. В исследовании МГИМО было доказано, что «режим мулл» в Тегеране стабилен, а конфликтовать с ним по поводу его репрессий против ТУДЕ8 бесполезно.
        Был сделан и ряд других работ. В частности, в 1980 г. получился интересный по результатам анализ ситуации в ЭСКАТО9. Тогда руководство Проблемной лаборатории впервые столкнулось с тем, что заключения аналитиков не совпадают с теми оценками работы советской делегации в этой организации, которых придерживался МИД.
        Выяснилось, что западные спецслужбы и западные дипломаты смоги переиграть наших. При распределении мест в ЭСКАТО представители СССР были приглашены работать в престижные по названиям, но лишенные практического влияния комиссии. В итоге, вся информация, которая интересовала советскую делегацию (нам в те годы были нужны сведения о зарубежных технологических новациях), проходила по каналам наименее престижных по названиям комиссий, куда представители МИД даже не стремились попасть. Это был умелый обман: западные партнеры были твердо намерены не допустить советских представителей к новой технологической информации. Когда в исследовании лаборатории МГИМО эта картина была вскрыта, в МИДе были этому не очень рады. Возник первый конфликт между практиками и исследователями.
        Затем последовал анализ модели переговоров «Мадрид-80»10 по заказу Управления планирования внешнеполитических мероприятий (УПВМ) МИД СССР. Тогда тема общеевропейского процесса была одной из важнейших.
        При выполнении данной работы впервые была применена компьютерная модель исследования международных отношений. Своих компьютеров в МГИМО не было. Модель строили на арендованном компьютере в помещении закрытого НИИ, расположенного в здании одной из церквей на Покровке. Разрабатывали модель, вернее, обеспечивали ее технологическую часть тогда еще молодые сотрудники В.Б. Луков11 и В.М. Сергеев12. Использование этой модели дало результаты, которые не во всем совпадали с оценками МИД.
        Но надо заметить, что особого недовольства в МИД не высказывали, так как среди высокопоставленных чиновников оказались квалифицированные и понимающие люди, прежде всего – руководитель Американского отдела УПВМ, будущий заместитель министра иностранных дел СССР В.Ф. Петровский13. Он считал необходимым продолжать работы по моделированию международных ситуаций.
        Но тут начались трудности кадрового характера. Молодые талантливые сотрудники, которые уже набрались определенного опыта, стали искать для себя более престижную работу. У них уже сложилось мнение о том, что они – зрелые специалисты. В самом деле, по уровню они порой уже превосходили многих специалистов старшего возраста. В.Б. Луков пошел в центральный аппарат МИДа, а потом перешел на дипломатическую работу за рубежом. В.М. Сергеев перешел на работу в МГУ, где позднее защитил докторскую диссертацию по историческим наукам, хотя начинал как математик.
        Эти кадровые потери по существу ничем не были компенсированы, так как приток новых людей в эти годы по существу был уже затруднен материальными обстоятельствами. Из-за разницы в зарплатах молодежь стремилась на практическую работу – в МИД, а не в науку. Правда, кое-кто шел и в науку: в 1978 г. в Проблемную лабораторию пришла М.М. Лебедева14. Появлялись и некоторые другие, но они, правда, надолго не задерживались. Были заметны черты общего кризиса: естественное желание молодых людей быстрее сделать карьеру и понимание невозможности скорой карьеры в науке расхолаживали. Ставки оплаты труда сотрудников ниже уровня доктора наук были низкими – явно недостаточными для нормальной жизни даже по советским стандартам 1980-х годов.
        Для перехода в категорию хорошо оплачиваемых сотрудников надо было иметь ученую степень доктора наук. Но подготовить докторскую, работая в Проблемной лаборатории, было сложно. Прикладные работы, которых требовал от нас МИД, предполагали проведение интенсивных подготовительных работ протяженность от 6 месяцев до одного года. Если человек начинал работать по такому проекту, то, соответственно, он переставал работать над диссертацией.
        При этом аналитические работы для МИД почти никогда не публиковались. Они были «закрытыми» – писались под грифом «для служебного пользования». Более того, наши анализы были коллективными работами, а не индивидуальными авторскими. Поэтому сотрудники Проблемной лаборатории труднее приобретали известность в научных кругах, а их труды не издавались в открытой печати и не цитировались.
        В 1990 г. И.Г. Тюлин был выдвинут на руководящую работы в качестве проректора МГИМО по научной работе, а я был назначен директором Проблемной лаборатории, которая была переименована в Центр международных исследований (ЦМИ). Это был период «тихого увядания». В 2005 г. ЦМИ был еще раз переименован и преобразован в Научно-координационный совет по международным отношениям. В итоге произошел отказ от моделирования в пользу традиционной академической исследовательской работы. Все вернулось к тому, от чего когда-то ушли.

        А.Б. То есть, моделирование приостановилось из-за отсутствия кадров?
        М.Х. Не ясно, дело ли все в способных людях или в статусе работы, которую мы хотели бы им предложить. Финансирование этих сложных, трудоемких исследований остается недостаточным. В системе Российской Академии наук – еще хуже, оттуда уже давно все стремятся перейти в вузовскую систему.
        Ситуация с учебными курсами лучше. ТМО включили в ГОСТ и теперь преподают во многих университетах. В МГИМО в 1970-х годах учебный курс теории дважды снимали и трижды восстанавливали. Были для этих неурядиц и чисто административные причины, но были и политические интриги. Официозная наука в лице представителей кафедр научного коммунизма и их единомышленников, конечно, видела в ТМО вызов своему господству в сфере всякой теории вообще.
        Первый курс в МГИМО начинал читать я...

        А.Б. Вместе со Злобиным?
        М.Х. А.А. Злобин вел семинары, в основном лекции он читал редко. Он был выдающимся мастером семинара. Это ведь надо уметь. Я лично по сравнению с ним в семинарах, думаю, проигрывал, к сожалению. Семинар – это помимо всего еще и образность, эмоциональная экспрессия, а жесткая логика для молодежи утомительна.

        А.Б. Я его знал только как лектора, на его семинарах ни разу не был.
        М.Х. Тем не менее, это так в том, что касалось ТМО. После развала СССР школа ИМЭМО значительно ослабла, хотя там сегодня продолжает работать Н.А. Косолапов15, да и Э.А. Поздняков тоже там. Но вот функция обработки западных теорий и их пропаганды в России перешла к школе МГУ в лице прежде всего П.А. Цыганкова16. Его группа несколько неожиданно стала продолжателем школы ИМЭМО. Цыганков руководит кафедрой, у него есть возможности и административные, и финансовые для реализации своих творческих планов.
        В России школы теоретиков делятся не столько на реалистов и идеалистов, сколько на исследователей теоретической мысли и теоретиков-прикладников. Я бы сказал, что сегодня можно говорить о существовании в России школы МГИМО (если она не умрет) и школы МГУ.

        А.Б. А что лично Вас привело к теории?
        М.Х. Да меня привел к ней мой предыдущий практический опыт. Мой бывший начальник в спецслужбах говорил нам так: «Не надо меня убеждать, дайте мне результат». Руководителям всегда нужды конкретные рекомендации. А рекомендация предполагает, что дающий ее сначала понял сам, что происходит, а потом попробовал спрогнозировать ситуацию. Только после этого можно составить обоснованную рекомендацию, рекомендательный документ. Мой начальник имел опыт составления докладов для высшего руководства страны. Он иногда заставлял переделывать текст документа по 30 раз – требовалась филигранная редактура.
        Когда в 1966 г. я пришел в МГИМО, то выбрал тему диссертации «Армия в социальной структуре современного арабского общества». Мне хотелось определить перспективы диктатур в арабских странах. Это была работа аналитико-прогностического характера.
        Самое трудное в аналитике – прогностические сюжеты. Вообще аналитика делится на описательно-аналитическую и аналитико-прогностическую. Вторая – самая важная. Аналитико-описательная проще, но и она важна. Я начал с первой и перешел ко второй. По мере накопления опыта научной работы я отходил от региональной специализации к глобальным теоретическими исследованиям, а там – неизбежно к ТМО.

        А.Б. Насколько системный подход в ТМО востребован сегодня?
        М.Х. Есть понятие парадигмальной эволюции науки в целом. Она прошла три стадии: механистическую, энергетическую, информационную, а теперь находится в стадии организационной парадигмы.
        Марксизм – это механистическая стадия (теоретический подход к капиталистической реальности). До того был вообще универсальный философский подход – философия истории. А теперь происходит интеграция научного знания, и инициатива в этом процессе принадлежит естественным, а не общественным наукам. Механистический подход – механика, энергетический – термодинамика (например, синергетика), информационный – кибернетика, а применение системного подхода – это реализация организационной парадигмы. Пока следующей парадигмы нет, эта остается перспективной.

        А.Б. А как же синергетика?
        М.Х. Впрямую ее постулаты в анализе международных отношений не работают. Но в науке есть понятие изоморфизма. Оно предполагает, что два явления могут быть абсолютно разными, но иметь при этом одинаковую логическую структуру. Образование кучевых облаков и рост городов описываются одной и той же математической формулой. Явления, имеющие совершенно различные качества, могут описываться одной и той же формулой. Значит, эти явления – подобны: не тождественны, а подобны.
        Но обнаружение подобия может стимулировать процесс познания. Выявив подобные явления в естественнонаучной среде, человек может попробовать мыслить по аналогии и заметить что-то новое и важное в сфере общественной жизни. В этом смысле синергетика может помогать.
        Если говорить о системном подходе, то это анализ характера организации. В начале 1920-х годов в трудах выдающегося русского ученого А.А. Богданова17 (того самого, которого критиковал В.И. Ленин за недостаточно марксистские, по мнению самого Ленина, взгляды) было доказано: есть общие принципы организации. Богданов разрабатывал «теорию всеобщей организационной науки» (текстологии), то есть стремился выявить общие принципы организации.
        Кстати, с позиций теории организации можно легко доказать необходимость демократии: демократия – система с обратной связью, а диктатура – без таковой. А если нет обратной связи, то система начинает застаиваться, ее самосовершенствование невозможно.

        А.Б. Удастся ли наладить обучение студентов основам моделирования в МГИМО?
        М.Х. Еще в 1970-х годах появились работы ученых, которые доказывали, что человеческое мышление матрично. Они доказывали это на конкретном эмпирическом материале: существует несколько типов формы восприятия, и они определяют поведение человека.

        А.Б. Но разве это не то, о чем писал немецкий социолог Макс Вебер, говоря о моделях поведения? И вообще, для чего нам следовать матрицам? Что делаем, что пытаемся сделать?
        М.Х. Оптимизировать свое мышление. Существующая система преподавания подавляет аналитические способности. Она основана на зазубривании. Доминирует список, перечень, меню вопросов, ответов, задач... «Списочное мышление», одним словом.
        А классик немецкой философии Г.В.Ф. Гегель, между прочим, говорил, что если в рассуждении нет противоречия, то в них есть заблуждение. Противоречие – это преодоление однолинейного мышления. Только «зазубрины на прямой» порождают новую мысль. Причем многовекторность – по сути вариант линейности, только множественной.
        Большинство мыслит в рамках стереотипа: что заложили, то и есть, за его пределы не выходят и не могут даже захотеть это сделать. Около 63% людей мыслят стереотипами и не могут от них отойти. Есть другие люди, которые способны модифицировать стереотипы. Попадаются некоторые, которые могут создавать новые стереотипы. И, наконец, встречаются те, кто могут создавать новые принципы для производства новых стереотипов – вот они и есть чистые теоретики.

        А.Б. Но хотя бы воспитать предпоследних-то мы сможем, наверное..?
        М.Х. (смеется) Ну, хотя бы этих должны попытаться воспитать. Тех, которые могут создавать новые стереотипы – всего 7%. А уж тех, которые способны придумывать новые принципы для новых стереотипов – этих (смеется) 0,0001 процента. Так что мечта воспитать таких теоретиков...

        А.Б. Да, такой, наверное, может только родиться?
        М.Х. (смеется) Да родиться-то он может. Только вот что, если он родится где-нибудь в Сибири? Рождение должно совпасть с целым рядом других благоприятных обстоятельств, а то никакого теоретика не получится.
        Причем, среди женщин теоретиков искать вообще не нужно...

        А.Б. Как же так, Марк Арсеньевич, это же сексизм какой-то...
        М.Х. Не знаю, как хотите это называйте. Но знаю про асимметрию головного мозга – это точно. И знаю, что у женщин более развито правое полушарие, которое «отвечает» за интуицию. Это очень важное преимущество в некоторых ситуациях. Бывают и женщины с более развитым левым полушарием – такое, конечно, встречается. Бывают мужчины, у которых тоже правое полушарие развито больше, чем левое. Скажем, уважаемый А.А. Злобин был «правополушарным», у него была поразительно высокоразвитая интуиция, которая очень помогала в прогностической работе. Асимметричность может переходить какую-то меру, превышать ее. Тогда у человека обнаруживается какой-то выдающийся талант. Интуиция помогает «превзойти» логику: человек не может объяснить, но может угадать. Так что, женщины в прогностической работе могут быть очень успешными. Но прогнозирование – это не разработка теории. Не надо путать.
        Теоретик – обладатель гипертрофированно развитого левого полушария. Именно эта особенность развития делает его обладателем неординарной логики, причем логики нелинейной. Причем подготовка такого специалиста все равно требует годы, годы, от 5 до 10 лет, думаю. И он не должен быть компилятором.

        А.Б. Вы проводите разницу между анализом международных ситуаций и общим политическими анализом или это одно и тоже? Вышло ведь много книг со словами «политический анализ» в названии.
        М.Х. Литературу можно разделить на исследования внешней политики в широком контексте международных отношений и исследования внутренней политики (сравнительную политологию). Системный подход позволяет безболезненно анализировать то и другое. Но область дисциплины должна обладать высокой степенью целостности и разработанности. Иначе все сведется к анализу избирательных кампаний.
        Такой анализ – по-сути просто реклама подгузников или партий, все равно. Любая реклама опирается на общую социальную психологию. Это не вполне политический анализ, но это его практически значимая частичка.
        Не следует всякую деятельность государства отождествлять с политикой. Термин «политика» многозначен. Политика в области жилищного строительства политикой не является. Политика – не всякая целенаправленная деятельность. Она начинается там, где речь идет об изменении или сохранении социального порядка – распределения власти и собственности.
        Выборы поэтому не всегда политика, строго говоря. Выборы губернаторов сами по себе важны, но в наших условиях – это не политика, а скорее чисто административная деятельность. Административной деятельностью занимаются чиновники, а политикой – государственные деятели.

        А.Б. Вы сказали, что школа МГУ просвещает нас по поводу иностранных теорий и в этом ее польза. А в чем польза того огромного потока зарубежных теоретических книг, которые часто не несут никакого эвристического потенциала? Зачем их пишут?
        М.Х. Существует два вида научной деятельности во всех странах – открытые публикации и закрытая наука, то есть анализ в интересах принятия решений. Открытая наука в значительной мере выполняет функцию политического влияния. В современном мире США обладают интеллектуальным превосходством. Их лидерство в этой сфере обеспечивается в большой мере благодаря политической науке. Американские политологические работы «задают сетку научных координат» исследователям всего мира. В этом их преимущество. Непрерывный поток публикаций нацелен на поддержание этой сетки, воспроизводство функционирующей картины мира, которую они построили, а мы усваиваем. Именно исходя из этой картины мира, мы и принимаем свои решения. Причем, если вы выбиваетесь из этой картины, то оказываетесь, как правило, в очень сложном положении: вас не воспринимают.
        Все полагают, что существует некий эталон общепризнанности, и таковым являются США – американский опыт, американский стандарт. В современной политологии анализ в большой степени сводится к тому, что всех и все сравнивают с Соединенными Штатами. Этим и занимается сравнительная политология. Соединенные Штаты, конечно, мировой лидер, их не надо игнорировать. Тем более, что американское поведение вообще – это не политика конкретной администрации, и в долгосрочной перспективе внешнеполитическая линия США достаточно рациональна.
        В 1990-х годах американская политическая наука оказалась в стагнации. Мощный рывок 1970-х годов иссяк. Тогда он был связан с подъемом школы модернизма, разработкой спектра информационно-аналитических методик и практикой их применения. Это было толчком к развитию науки.
        Тогда-то мы все и столкнулись со слабой разработанностью ТМО, понятия международных отношений и политики, внутренней политики в том числе. С тех пор и не прекращается дискуссия об эпистемологии. Существует потребность в том, чтобы упорядочить общественные науки, придать им стройность и точность. Появилась даже общая тенденция, которую я называю «системологизацией». Смысл ее в том, чтобы сделать общественные науки, если не адекватными естественным, то хотя бы более строгими. Иначе нельзя будет использовать компьютеры, то есть не получится компьютеризация науки.
        В 1970-х годах происходил бум ожиданий того, что будет создана компьютерная программа, сравнимая по возможностям с человеческим интеллектом. Происходила массированная интервенция естественных наук в общественные. Специалисты, которые пришли из естественных наук, думали, что математический аппарат, которым они владели, сам по себе решит все проблемы. Ничего подобного не получилось. Оказалось, что общественные науки совсем не приспособлены для их осмысления машинным интеллектом именно потому, что они не были строгими – во всяком случае, с точки зрения естественных наук. Поэтому, кстати, естественники вообще не считают общественные науки науками. Наука должна пройти через системологизацию, чтобы стать наукой как таковой. Лишь в этом случае и после этого в общественных науках можно по-настоящему использовать компьютер. И попытки системологизировать хотя бы ядро науки делались и делаются сейчас – в МИДе, в частности. Идут дискуссии, но пока придать нужную меру точности, строгости науке о международных отношениях не удается.

        А.Б. Спасибо, Марк Арсеньевич, за внимание к читателям нашего журнала. Желаю Вам еще долгой и плодотворной работы.

Примечания

      1Российская наука международных отношений: новые явления / Под ред. А.П. Цыганкова, П.А. Цыганкова. М.: Per Se. 2005; New Directions in Russian International Studies / Edited by Andrei Tsygankov and Pavel Tsygankov. Stuttgart: Ibidem-Verlag, 2005.
      2Иноземцев Николай Николаевич (1921- 1982) – советский ученый-международник, выдающийся организатор науки, академик (с 1968), директор ИМЭМО АН СССР (1966- 1982).
      3Черкасов П.П. ИМЭМО. Портрет на фоне эпохи. М.: Весь мир, 2004.
      4Поздняков Эльгиз Абдулович (р. 1929) – доктор исторических наук, профессор, главный научный сотрудник ИМЭМО РАН. Автор работ по теории международных отношений и философии политики. Сотрудник «Сектора Гантмана».
      5Тихомиров Владислав Борисович (1930- 1998) – доктор технических наук, профессор, в 1975-1978 – заведующий Кафедрой математических методов и руководитель (с 1976) Проблемной лаборатории МГИМО МИД России, в дальнейшем – ведущий сотрудник и один из руководителей Института тренинга и исследований при ООН (UN Institute of Training and Research Policy Efficiency Studies, UNITAR) в Женеве. В последние годы жизни – профессор МГУ им. М.В.Ломоносова, политический консультант ряда избирательных кампаний в России и на Украине, автор оригинальных аналитических моделей «колеса Тихомирова», «решетка Тихомирова» и др.
      6Злобин Анатолий Андреевич (1932-2003) – кандидат исторических наук, доцент, в 1991- 1996 – заведующий Кафедрой международных отношений МГИМО МИД России. Подробнее о нем см.: Международные процессы. 2003. №. 3.
      7Тюлин Иван Георгиевич (р. 1947) – доктор политических наук, профессор, Чрезвычайный и Полномочный Посланник, первый проректор МГИМО МИД России, руководитель Проблемной лаборатории в 1976-1990 годах.
      8ТУДЕ – Народная партия Ирана, партия иранских коммунистов, которую поддерживал Советский Союз. В 1979-1983 годах она была фактически разгромлена иранскими исламистами, захватившими власть после свержения шаха Ирана в 1979 году.
      9ЭСКАТО – Экономический и социальный совет для Азии и Тихого океана, специализированная организации системы ООН.
      10Имеется в виду Мадридская встреча СБСЕ.
      11Луков Вадим Борисович (р. 1953) – доктор исторических наук, Чрезвычайный и Полномочный Посол Российской Федерации. После окончания МГИМО и аспирантуры МГИМО – сотрудник Проблемной лаборатории, затем – сотрудник центрального аппарата МИД СССР. В 1995-1997 – начальник УПВМ МИД России, позднее – посол России в ЮАР, затем – Бельгии.
      12Сергеев Виктор Михайлович (р. 1944) – кандидат физико-математических наук, доктор исторических наук, профессор, руководитель ЦМИ МГИМО МИД России в 1995-2002 годах.
      13Петровский Владимир Федорович (р. 1933) – советский дипломат, заместитель министра иностранных дел СССР (1986-1991), Чрезвычайный и Полномочный Посол.
      14Лебедева Марина Михайловна – доктор политических наук, профессор, заведующая Кафедрой мировых политических процессов, в 1978-2000 гг. – сотрудник Проблемной лаборатории МГИМО.
      15Косолапов Николай Алексеевич (р. 1942) – кандидат исторических наук, заведующий Отделом международно-политических проблема ИМЭМО РАН. Сотрудник «Сектора Гантмана» в 1970-1980-х годах.
      16Цыганков Павел Афанасьевич (р. 1941) – доктор философских наук, профессор, заведующий Кафедрой социологии международных отношений Социологического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.
      17Богданов (Малиновский) Александр Александрович (1893-1926) – русский философ (по образованию врач), политик социал-демократических убеждений.


HTML-верстка Н. И. Нешева
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015