Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Рукописи не горят

Николай Косолапов

НЕЛИБЕРАЛЬНЫЕ ДЕМОКРАТИИ И ЛИБЕРАЛЬНАЯ ИДЕОЛОГИЯ (больше, чем рецензия)

        Fareed Zakaria. The Future of Freedom. Illiberal Democracy at Home and Abroad. New York; London: W.W. Norton & Co., 2003. 286 p.
        Фарид Закариа. Будущее свободы. Нелиберальная демократия на родине и за границей. Нью-Йорк; Лондон: У.У. Нортон и Кo, 2003. 286 с.

        Книга Ф. Закарии ни по каким критериям не подходит под категорию научного исследования. Автор «с порога» признает: обсуждать проблемы «реальной демократии» значит рисковать быть обвиненным в «антидемократичности» (с. 16). Но обсуждать надо, этого требуют интересы общества, главные ценности которого включают в себя свободу и демократию. Получается, от идеологии не уйти (c. 23). Неопределенность понятия «демократия» как предмета рассуждений, отсутствие четкой методологии, подмена анализа постулированием ценностей, логические противоречия, пафос – все это делает работу Ф. Закарии поразительно родной и близкой по духу, стилю и методу тому российскому читателю, который еще помнит образцы советской «партийной публицистики».
        Так и есть, это публицистика. Книга на острую тему, написанная по канонам политической полемики, а не отстраненно-научного анализа. Публицистика в лучшем смысле – яркая, живая, неожиданная. Читать книгу захватывающе интересно. Умная публицистика – она допускает и ортодоксально либеральное, и недогматическое, реалистическое ее прочтение. Направленность центральной идеи автора понятна с первых страниц. Дальше можно бы и не идти, но идти хочется, потому что написано здорово.
        Ф. Закариа цитирует строки Джона Дьюи, американского философа, написанные в 1927 году: «Лекарство от болезней демократии – это больше демократии» (с. 240). Мне лично по прочтении сих слов вспомнился призыв «больше социализма». Возражая Дьюи, Ф. Закариа утверждает: «Сегодня нам в политике нужно не больше, а меньше демократии» (с. 248). Мне созвучно и это: в СССР 1985-1987 гг. сказать «надо не больше, а меньше социализма» оказалось некому. Известно, что из этого получилось.
        Цепь моих ассоциаций позволяет укрупнить главную идею книги: демократия – не «священная корова», но ее не следует подвергать осмеянию лишь за то, что ей имманентно присущи издержки. Демократия – одно из главных средств сделать жизнь человека и общества достойной. Важное, но не единственное. И ее должно быть столько, сколько нужно в реальных условиях данной страны и в данное время. Не меньше и не больше.
        Книга Ф. Закарии оставляет впечатление идейного землетрясения в застойной атмосфере политкорректности и воинствующего либерал-фундаментализма. Первая не позволяет откровенно говорить о неудобных проблемах, если разговор не вписывается в привычные схемы. Второй не допускает сомнений в идейных аксиомах, принимаемых многими за истины.
        Одной из аксиом либерализма остается тезис о том, что демократия – не только высшая самоценность, но и условие, наличие которого автоматически гарантирует свободы личности, справедливость общественно-политического устройства и другие социальные уложения, без которых общество не может быть признано цивилизованным, а страна – рассчитывать на «приличное» место в международных отношениях. Вот в этой связке и решил разобраться Ф. Закариа, придумав для своего труда неожиданное название: «Будущее свободы». Заметим, в титуле книги слову «демократия», к тому же с определением «нелиберальная» (illiberal – что за зверь такой?), отведено место лишь в подзаголовке. Для либерала звучит почти крамолой. Что толкает к ней Ф. Закарию?
        С момента исчезновения СССР преграды к маршу демократии по планете ослабли. США оказались перед трудной задачей политической сортировки прежних и новых демократий по комплексу декларируемых (и политкорректно умалчиваемых) критериев. Одно дело – демократия своя, родная, уже этим бесценная и потому пример для всех прочих. Другое – демократия, провозглашенная в третьемирской стране, где ей еще десятки лет крепнуть и становиться жизнеспособной. Сегодня призн?ешь такую «демократию» состоявшейся, а завтра она рухнет или начнет сползать к авторитаризму… В стране, где жгут машины с иностранцами, а трупы рубят лопатами на кусочки, радостно демонстрируя их перед камерами, до демократии – поколения и века.
        Выбор между искушением содействовать мирной самоликвидации главного стратегического противника или ставкой на его восхождение к свободе и демократии не очевиден и не прост. Приходится признавать демократом одного из самых авторитарных правителей конца XX века, без колебаний начавшего внутреннюю войну и расстрелявшего из танков парламент (даже если это был не парламент, а Верховный Совет, структура недемократическая, но избранная народом на первых в стране за 70 лет свободных выборах). Неприятно, но показательно, что главный редактор одного из ведущих общественно-политических журналов США допускает в своей книге грубейшие фактологические ошибки и соглашается с самой примитивной интерпретацией событий августа 1991 г. в Москве (с. 89).
        Аналогии с СССР, советской политикой и идеологией не кажутся мне искусственными. Идея повсеместного обязательного утверждения демократии – если необходимо и возможно, то силой – явление того же политико-идеологического порядка, что и вера в «неизбежность конечной победы социализма во всем мире». В обоих случаях мы сталкиваемся с идеологией и мессианизмом, которые пропитывают политику ведущих государств эпохи. Идеологии либерализма и коммунизма – дихотомия, две стороны одной и той же духовной и идейно-политической жизни Европы XVIII-XIX веков.
        Ф. Закария разделяет формы и сущность явления демократии. По форме прошлое столетие стало периодом взлета демократий. «В 1900 г. ни одна страна не была демократией в современном ее понимании: где правительство формируется посредством выборов, в которых может принять участие каждый взрослый гражданин. Сегодня таких стран 119, что составляет 62% от общего числа стран в мире» (с. 13). И даже диктаторы из кожи вон лезут, чтобы провести у себя общенациональные выборы, на которых они обычно убедительно побеждают (с. 13). Демократия укоренилась в мире не только через распространение выборных процедур и институтов: во многих странах расширилось реальное самоуправление. Демократия обрела экономическое содержание (общество потребления, средний класс, миллионы акционеров), вызвала к жизни масс-культуру, ускорила банкротство альтернативных идеологий и форм общественной организации (с. 14-15).
        Автор книги сосредоточивает внимание на том, что в практическом смысле демократия – не более чем форма организации политического процесса. Со своими достоинствами и недостатками, но ни в худшем, ни в лучшем ее вариантах сама по себе не определяющая содержание, цели и направленность этого процесса.
        Формальная сторона демократии – свободные выборы. Но сами они способны нести угрозу обществу, демократии и миру. Ф. Закариа не скупится на подтверждающие эту опасность примеры. Он напоминает, что в итоге таких выборов к власти в Югославии пришел авторитарный режим С. Милошевича (с. 113-114). Пишет об опасности демократизации мусульманского мира, где в результате могут быть утрачены немногие достижения вестернизации, потерян светский тип общества и государства, и к власти придут религиозные фанатики-исламисты (с. 136-140). Приводит пример Индии: в правительстве самого крупного штата Уттар-Прадеш каждый третий министр когда-то подвергался уголовному преследованию, каждый пятый обвинялся в убийстве или даже был осужден за него (с. 105-113). Перечень таких примеров впечатляет (автор вспоминает и Латинскую Америку, и Россию). Рискнем дополнить его выводы предположением, что чем честнее выборы, тем откровеннее обнажают они суть общественных отношений в стране. Ведь и в России избирали в губернаторы и мэры лиц, преступное настоящее которых было не просто известно, но рассматривалось многими избирателями как главное достоинство таких деятелей для края, города.
        Но даже если форма оказывается безукоризненной, содержание политического процесса определяет все же не она. В английском языке «либерализм» (liberalism) понятие, однокоренное «liberty» – «свободе». Политический смысл «свободы» оказывается в англоязычной традиции многоуровневым. Это может быть изначальная, «природная» свобода человека как рода и как личности. Такая свобода передается обычно словом «freedom». Но это может быть и свобода человека от порабощения, угнетения другим человеком. Достижение такой свободы требует прежде всего акта освобождения, а потом закрепления обретенной свободы в общественном устройстве, законах, ценностях и традициях. Подобная свобода обозначается понятием «liberty» и, в отличие от «freedom», эпизодически возникающей в разных обществах и условиях, ведет свой отсчет от республиканского Древнего Рима. Именно там было впервые письменно установлено равенство всех граждан перед законом, в отличие от Эллады, где человек был просто свободен (free) духом и, если мог, физически.
        Ф. Закариа прав, когда отмечает, что «Римская республика с ее разделением властей (на три ветви), ограничением сроков пребывания у власти выборных должностных лиц и упором на равенство всех перед законом служит с тех пор той моделью правления, которая наиболее осознанно воспроизведена при основании Американской республики» (т.е. США.– Н.К.; с. 32).
        Верно, что Рим времен республики был действительно взят отцами-основателями США за модель политической организации. Но неверно, что эта же модель была или является основой такой организации стран Запада в целом. В Европе, как известно, на смену Риму пришло многовековое господство Католической церкви – идеологической структуры, правившей через насаждение, говоря языком современной политологии, авторитарных королевских режимов и осуществление религиозного (идеологического) контроля над ними. Создавая США, их отцы-основатели сознательно отвергали (и стремились гарантировать страну против возможности переноса их из Европы) не только монархические формы правления, но и их властно-церковную опору. Отсюда тот своеобразный либеральный фундаментализм, на котором возникли и сложились США: возврат к самым далеким истокам, к Римской республике с ее устройством и правом. Страны же Западной Европы где-то – по итогам буржуазно-демократических революций – взяли лишь римское право, где-то сочетали его с секуляризацией созданных церковью общественных институтов, в том числе и с монархией. Но нигде, даже в оккупированной в 1945 г. Западной Германии, римско-американская модель не воспроизводилась с механической точностью. К тому же «вопиющим пробелом римского права …было то, что оно практически не применялось к правящему классу» (с. 33).
        Отсюда – важный вывод. Миссионерская политика США под видом демократии навязывает в начале XXI века миру фактически модель политического устройства, созданную и функционировавшую во времена зарождения, становления и первоначального размежевания трех мировых религий, но именно эти времена не сумевшую пережить.
        На рубеже XXI века в «римско-либеральной» модели демократии обнаружились два «слабых» звена, потенциально весьма опасных практически и, особенно, идеологически. Одно – функционирование этой модели в самих США и на Западе в целом, где идеологические постулаты либерализма и демократии приходят во все более весомое противоречие с требованиями экономики, в частности, с практикой ее регулирования на национальном и международном уровне. Другое – факт, что нигде «за пределами Европы нелиберальная демократия не стала эффективным средством формирования демократии либеральной» (с. 100).
        Далее автор поясняет: «В центре противоречия (the tension) между конституционным либерализмом и демократией находится проблема масштабов власти правительства. Конституционный либерализм озабочен пределами этой власти; демократия – ее аккумулированием и использованием. По этой причине многие либералы XVIII и XIX веков, рассматривали демократию как силу, способную подорвать свободу» (с. 101-102).
        В стремлении отойти от восприятия демократии как ценности прежде всего идеологического порядка и посмотреть на нее как на важный, но практический инструмент достойной жизни Ф. Закариа и формулирует концепцию «нелиберальной (illiberal) демократии». Идея эта рождается у автора в тесной связи с постсоветской трансформацией России (с. 89-96), которую (Россию. – Н.К.) и полноценной демократией западного типа признавать явно рано, и допускать намек на возможность того, что антисоветский переворот и последующая трансформация независимых постсоветских государств (всех, за исключением разве что Литвы) имели недемократический характер, тоже не годится.
        Рассуждая о нелиберальной демократии (с. 89-118), автор так и не дает ее определения или ясного описания. Максимально близкими к определению можно считать слова о том, что «со времени падения коммунизма страны во всем мире управляются режимами наподобие существующего в России, сочетающими выборы и авторитаризм, – нелиберальными демократиями» (с. 90-91). Видимо, по аналогии с когда-то изобретенным в СССР понятием «стран социалистической ориентации» государства, переходные от «коммунизма» неизвестно к чему (в том числе Россию), правильнее было бы называть «странами демократической ориентации».
        Но страны, сочетающие авторитаризм и выборы, существовали и до «падения коммунизма». Такой была и остается вся Латинская Америка, о которой Ф. Закариа вспоминает в этой связи справедливо и многократно. Такое же сочетание присуще Индии, о которой автор пишет много и с отличным знанием дела. Под эту формулу подходит и Россия XIV-XV веков, где новгородское и псковское вече (прямая демократия) сочетались с авторитаризмом Москвы, Твери и многих других княжеств.
        Если следовать не букве, а духу и сути рассуждений автора, то правомерно, видимо, выделять три типа взаимосвязи демократии и либерализма:
        - нелиберальную демократию, которая по социоисторическим причинам еще просто не «доросла» до либерализма, но имеет шансы сделать это в будущем, а возможно, ставит это своей целью;
        - нелиберальную демократию, которая «переросла» саму себя и деградирует более или менее быстро и успешно в нечто как нелиберальное, так и/или недемократическое;
        - нелиберальную демократию, которая, будучи демократией, сознательно не связывает свое будущее с либерализмом (причины такого отношения к либерализму мы тут не рассматриваем) или же «не подозревает» о возможности и пользе такой связи.
        Ф. Закариа озабочен лишь первым и вторым сценариями. В одном случае его волнуют возможности и критерии трансформации «стран демократической ориентации» в подлинные либеральные демократии. Во втором – проблема предотвращения деградации либеральной демократии, поиски (в этих целях) своего рода концепции «демократии с человеческим лицом»: и либеральной, и свободной от недостатков современных демократий, и способной как-то справляться с необходимостью регулирования современных экономики и общественных отношений (в конце концов, демократия – это тоже форма регулирования).
        Интересно, что третий сценарий Ф. Закариа не рассматривает и даже не упоминает как теоретическую и практическую возможность. Между тем, именно он представляется имеющим первостепенное значение. Что разумней, прагматичней, реалистичней по осуществимости и потенциальным результатам: добиваться создания в мусульманском мире (а в перспективе и в Китае?) либеральных демократий или удовлетвориться укреплением светских, в меру демократических, но необязательно либеральных политических устройств и режимов? Добиваться подобных целей или в меру возможности лишь поддерживать эволюцию этих стран в названном направлении?
        Если принимать теорию демократии (включая данную рецензируемую работу) как научную, а не идеологическую концепцию, неизбежен вопрос: обязан ли мир распространению демократии в XX веке исключительно благам самой демократии (пусть подкрепляемым политикой США), или за этим явлением могут стоять иные причины? В частности, та, в силу которой в условиях все более сложных общества, экономики, мира и быстро растущей численности населения старые недемократические методы и средства управления не работают, не в состоянии охватить в реальном масштабе времени необходимыми контролем и принуждением все объекты управления. Но если так, то прогресс информационных технологий уже давно и успешно восполняет этот разрыв, делая тоталитаризм в полном смысле слова и впервые в истории реальностью. Пока еще технической, от которой до политической, однако, остается всего лишь решение – остальное уже готово во всех «наиболее информационных» обществах.
        Другой вопрос: почему от внимания исследователей ускользает то обстоятельство, что оптимальные управленческие и социальные результаты достигаются обычно там и тогда, где и когда демократия на одних административных и общественных уровнях, направлениях, в сферах деятельности сочетается с авторитаризмом на других? Объяснение этого интереснейшего феномена у нас есть, здесь не будем его касаться. Сам же Ф. Закариа с удивлением отмечает, что во всех опросах общественного мнения, проводившихся в США, во главе перечня институтов, пользующихся самым высоким доверием граждан, неизменно оказываются три отнюдь не демократических института – Верховный суд, вооруженные силы и Федеральная резервная система (центральный банк). Напротив, самый демократический институт – конгресс США – в большинстве подобных опросов обычно завершает список (с. 241). Объяснение автора – американцы отдают предпочтение институтам, лидирующим в своих сферах, а не следующих за общественными настроениями (с. 241). Если так, то американские граждане ничем в этом смысле не отличаются от наших соотечественников, на всех выборах предпочитающих явных лидеров несомненным популистам. Скорее всего, это действительно так.
        Но тогда осознанный симбиоз лидерства (авторитаризма) и демократии оптимален в современном обществе. Тогда надо делать следующий шаг: прямо признавать родство демократии и авторитаризма, общественную значимость и ценность их симбиоза, и видеть истинного врага демократии не в авторитарных режимах, но в тоталитаризме и любых его зародышах, особенно в информационно-технологических. И тогда нельзя не признать, что наиболее вероятным результатом миссионерского насаждения демократий может стать усиление тоталитаризма в мире – как в форме сопротивления локальных ортодоксий и фундаментализмов такому насаждению, так и в виде нарастания тоталитарно-фундаменталистских тенденций в развитом мире под предлогом борьбы с исходящей от международного терроризма или от иных источников угрозой.
        Правомерно утверждать, что демократия в определенной степени ответственна за разрастание терроризма в мире. Диктатора можно свергать, убивать; но массовыми убийствами подданных его не проймешь. Демократические выборы имеют одним из своих итогов формирование правительства, где исполнительная и законодательная власти – большие оргструктуры, «достать» которые можно, лишь влияя одновременно и на избирателя, и на бюрократический комфорт высших политических назначенцев. Террор, надо признать, один из эффективных инструментов – чем, видимо, объясняются его расширение в условиях демократии и нежелание чиновников замечать это явление (см. описание этого опыта в Индии, родной стране Ф. Закарии – с. 107-113).
        Современные демократии стоят перед трудными вызовами, завершает свои рассуждения Ф. Закариа: им предстоит «заставить свою систему работать лучше, чем она делает это сейчас» (с. 256). Для этого надо не только «сделать эффективным демократический процесс принятия решений, реинтегрировать конституционный либерализм в практику демократии, возродить разрушенные политические институты и гражданские ассоциации (какая оценка фактического положения дел! – Н.К.). Необходимо – и это, возможно, самое трудное – добиться того, чтобы люди, обладающие колоссальной властью в наших обществах, осознали свою ответственность, лидировали и устанавливали бы стандарты, которые были бы не только законны, но и нравственны. Без такого внутреннего содержания демократия выродится в пустую оболочку, не просто неэффективную, но потенциально опасную, влекущую за собой эрозию свободы (liberty), манипуляцию свободой (freedom) и деградацию повседневной жизни» (с. 256).
        Трудно не согласиться. Заметим лишь, что устанавливать стандарты и лидировать – функции, по своей природе авторитарные; и именно их почему-то востребует сегодня либеральная демократия... Противоречивая, но исключительно стимулирующая работа.
Николай Косолапов, кандидат исторических наук
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015