Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Persona grata
Лики и личности

АМИТАЙ ЭТЦИОНИ


                
                


                «...НОВЫЙ РЕЖИМ ГЛОБАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ ВЫКОВЫВАЛСЯ НА КРОВИ …»



        Амитай Этциони – живой классик и живая легенда американской политической науки. Ему 80 лет, и он продолжает активно работать – писать, преподавать, консультировать и заниматься общественной деятельностью. Как человек безупречной академической репутации и фигура, причастная в выработке рекомендаций для Белого дома – он яркий представитель «мейнстрима» американской науки. Как бывший пацифист-пятидесятник, противник войны во Вьетнаме и гонки вооружений – он редкий образец западного академического свободомыслия, иногда почти вольнодумства.
        Сын беженцев из Германии, до сих пор сохранивший резкий немецкий акцент, он начинал жизнь еще при Гитлере. Семье Этциони повезло, и ей удалось эмигрировать из Германии в Палестину еще в 1930-х годах. После созданий Государства Израиль он стал его гражданином и поступил в Еврейский университет в Иерусалиме, после окончания которого переехал в США и поступил аспирантуру знаменитого Калифорнийского университета в Беркли.
        После защиты докторской диссертации А. Этциони более 20 лет работал в Колумбийском университете, где много лет заведовал Кафедрой социологии. В конце 1970-х перешел на работу Белый дом, где являлся старшим советником президента Дж. Картера по социально-экономическим вопросам, которыми незадолго до этого занимался в годы работы в Институте Брукингса.
        В 1980 г. А. Этциони получил должность почетного профессора Университета Дж. Вашингтона, где создал и возглавил Институт коммунитарных политических исследований. С 1987 по 1990 годы д-р Этциони занимал кафедру им. Томаса Генри Форда в Гарвардском университете. В течение ряда лет Этциони руководил Американской социологической ассоциацией (аналог Ассоциации международных исследований – для социологических наук).
        А. Этциони – автор 24 монографий, включая «Монохромное общество»1, «Новое золотое правило»2, «Моральное измерение современной экономики»3. В 1961 г. в свет вышла его первая монография «Сравнительный анализ сложных организаций»4. В каждый период времени появляются книги, цитировать которые специалистами в той или иной отрасли знаний считается признаком хорошего тона, элементом научной культуры. В период между 1969 и 1977 годами именно эта книга были среди наиболее цитируемых по социологии за всю историю дисциплины – около 2018 раз, сразу после Эмиля Дюркгейма и Тэлкота Парсонса.
        В числе его наиболее известных книг по международным отношениям и мировой политике следует назвать «От империи к сообществу: новый подход к международным отношениям»5 и «Безопасность прежде всего: силовое и моральное измерение внешней политики»6. В 2001 г. А. Этциони вошел в список 100 наиболее уважаемых американских мыслителей и политических философов7.

        В марте 2009 г. по приглашению Центра исследований постиндустриального общества во главе с В.Л. Иноземцевым профессор А. Этциони побывал в Москве.
        Однако публикуемое ниже интервью – наш эксклюзив. Оно было дано заместителю главного редактора «Международных процессов» Андрею Байкову во время его визита к А. Этциони в Университет Дж. Вашингтона в октябре 2008 года.

        А.Б. Для ученых-гуманитариев теоретическая зрелость часто приходит вместе с жизненным опытом. Какие эпизоды Вашей биографии оказали наибольшее влияние на Вас как на исследователя?
        А.Э. Хотя я родился в Германии, мое взросление происходило в первых еврейских поселениях Палестины, еще до появления государства Израиль. В то время эта страна заметно отличалось от той, какой стала впоследствии. Между переселенцами остро ощущался дух сотрудничества и товарищества. Люди, стекавшиеся в Палестину со всего мира, посвящали жизнь общей цели – строительству «дома для евреев», спасавшихся от нацистских гонений в Западной Европе. Именно тогда я впервые осознал ценность служения чему-то большему, чем ты сам. В годы учебы в Еврейском университете8, единственном университете в Израиле в 1950 году, я встретил Мартина Бубера9. Он познакомил меня с коммунитарной философией и социологией. Я стал понимать, как важно помешать вещам и орудиям, придуманным человеком себе в помощь, взять верх над ним, его действиями и желаниями.
        Социология оставалась областью моей специализации все университетские годы. В бакалавриате я, помимо социологии, изучал экономику, а в магистратуре – философию. Усвоение любого нового курса, через который мы познаем окружающий мир, будь то социология, право или экономика, происходит медленно и постепенно. Только со временем, спустя годы, ты начинаешь видеть мир иначе, замечая то, что остается скрытым «для непосвященных», будучи при этом очень значимым.
        Получив степень магистра в 1957 году, я с головой погрузился в теоретическую социологию. Я верил тогда, что она даст мне ключ ко всему, что вообще достойно изучения. Это было моим призванием, и с этим я связывал свое профессиональное будущее. Я решил углубить свое образование и поступил в аспирантуру одного из американских университетов. Перед тем, как я и моя жена должны были улететь в Беркли, наши друзья устроили нам небольшой прощальный вечер. Все давали советы по поводу того, как вести себя с американцами: «Когда ты приедешь в Соединенные Штаты, и тебя пригласят пообедать, не обольщайся: на самом деле они не собираются этого делать». Меня эти предречения не смутили – ведь мне предстояло учиться на одной из лучших кафедр социологии в мире. «Я стану социологом» – эта мысль будоражила меня и заслоняли все сомнения.
        Университет Беркли славится профессорами. В то время на кафедре было сосредоточено немало звезд мировой социологии. Приглашенные преподаватели и исследователи добавляли блеска и без того ослепительному созвездию талантов. Чего стоили семинары с Т. Парсонсом! Моей первой трудностью по приезде в Калифорнию, стала необходимостью обеспечить себе и жене мало-мальски приемлемую жизнь при стипендии в 300 долларов.
        Второй трудностью было неважное знание английского. Не успел я приступить к обучению, как нам задали прочитать и проанализировать «Введение в экономическую теорию» Самуэльсона. Я не мог справиться с первой страницей в течение получаса. Практически через слово приходилось заглядывать в словарь. Я не сомневался в том, что вскоре моя профнепригодность будет обнаружена и меня отправят восвояси...
        Но в конце концов мне удалось решить материальные проблемы и овладеть секретами английской грамматики. Большую часть времени я проводил в библиотеке над диссертацией. Я защитился за полтора года: отчасти потому, что работал дольше и, может быть, усердней, чем другие аспиранты.
        Когда я уже завершал работу над диссертацией, зимой 1958 года, мой научный руководитель профессор С.М. Липсет10 стал обзванивать университеты, пробуя помочь мне в поисках первой работы. Моим резюме заинтересовались в Колумбийском университете. Подбором сотрудников для Колумбийки в то время занимался очень уважаемый социолог – профессор У. Гуд. Он попросил меня написать небольшое мотивационное письмо, в котором надо было рассказать о планах на будущее, но прежде всего рассказать о себе. Это просьба обескуражила меня. Я не привык к такому. Мне показалось, что меня заставляют раздеваться в присутствии чужих людей. Было легче написать целый исследовательский проект или отчет о научной деятельности. Я убил на письмо Гуду несколько дней и испортил десяток черновиков. Больше черновиков я не исписывал ни до, ни после этого. Но первую преподавательскую работу я все-таки получил в Колумбийке.

        А.Б. Кем Вы себя больше ощущаете в профессиональном смысле – ученым, педагогом или, может быть, кем-то еще?
        А.Э. На этот вопрос уже ответили до меня и за меня те, кто рассуждают о «интеллектуалах-публицистах», составляют их рейтинги, критикуют или хвалят их. Мне не просто сказать, отношу я себя к этой категории или нет.
        В Колумбийском университет я вскоре обнаружил, что умею неплохо излагать свои взгляды в манере, доступной для восприятия широкой публики. Мое неприятие насилия заставило меня обратить внимание на то, что тогда казалось страшной угрозой всему живому на планете – ядерное оружие. Однако мои пацифистские высказывания пришлись не по душе коллегам по кафедре и руководству университета. Профессор Гуд, когда-то взявший меня на работу, однажды подошел ко мне и сказал: «Что ты ответишь на упреки своих коллег? Ты социолог и должен оставаться им. Что ты знаешь о внешней политике? Ты должен специализироваться. Ты не можешь быть всезнайкой, экспертом по всем вопросам. Во всяком случае, это невозможно ни на этой кафедре, ни на какой-либо другой солидной кафедре из числа мне известных».
        С такими проблемами сталкивался не только я. На самом деле, всякий ученый-публицист, образно говоря, одно ногой стоит в мире академической науки, а другой – в сфере общественных дискуссий и борьбы политических идеологий. Рано или поздно он все равно окажется под прицелом критиков. Аргументы последних, как правило, однообразны. Таких, как я, обвиняют в том, что мы высказываем мнения, не достаточно доказанные эмпирическими данными. Говорят, что мы выносим оценочные суждения, вместо того чтобы стремиться к беспристрастности и объективности. Упрекают в чрезмерном упрощении сложных понятий, теорий и идей. Наконец, нас обвиняют в компрометации ценности серьезной научной работы.
        Лишь малую часть подобных упреков я бы согласился считать справедливой. В США трудятся в среднем 400 тыс. профессоров. Число публицистов среди них не превышает и ста. Никто не мешает остальным выполнять свою специализированную кропотливую работу. Публицисты им – не помеха. Нет никаких эмпирических подтверждений того, что деятельность горстки интеллектуалов-публицистов может каким-либо нанести урон профессиональному облику «серьезных ученых».
        В системе гуманитарного знания не ослабевает тенденция к узкой специализации. Если что-то и способно дискредитировать науку, то это ее коммерциализация. Ученых «классического склада», между прочим, тоже часто критиковали. Работа многих из них теряет смысл и перестает быть нужной в социальном и нравственном смысле, как только они получают постоянную работу в своем университете. Один пример – целая команда американских социологов посвятила жизнь изучению того, когда и почему люди делают паузы во время телефонных разговоров. Надо же было заняться подобной чепухой!
        Кто-то должен придумывать большие идеи, подвергать сомнению общепризнанные представления, размышлять над тем, откуда они проистекают и куда могут привести, предлагать новые пути для общественного развития. Интеллектуалы-публицисты одновременно работают в университетах и в поле общественной жизни. В этом есть определенное преимущество. Такие специалисты знают специфику научного труда, их суждения опираются на результаты исследований. Это позволяет им свободней и убедительней представлять обществу свои взгляды, в том числе те, которые идут вразрез с точкой зрения власти.
        Когда я столкнулся в Колумбийке с непониманием коллег, то спросил себя: «В каком качеств я наиболее полезен обществу?» Я уже знал нескольких активных публицистов, которые толклись в аудиториях только для того, чтобы направо и налево заявлять о своих гражданских позициях и при этом были не в состоянии защитить диссертацию или получить достойную работу. Я сразу понял, что путь таких маргиналов – не для меня. Я решил добиться таких научных результатов, чтобы моя научная репутация стала неоспоримой. И только после этого, подумал я, можно будет заняться улучшением мира вокруг себя.
        Я решил стать хорошим ученым и активным гражданином. На Кафедре социологии, кроме меня, работало несколько других начинающих преподавателей. Все мы мечтали получить постоянный контракт с университетом. Кто-то при этом тратил все время на выполнение административных поручений и ведение семинаров по профессорским курсам. Другие пытались пристроиться в роли соавтора к старшему коллеге по кафедре. Третьи проявляли сверхвысокую гражданскую активность и все время пропадали на разных политических собраниях, каких полно в Нью-Йорке.
        Мне нравилось проводить время за исследовательской работой. Почти два года я провел в читальном зале главной университетской библиотеки в Батлер-холле. (Надо сказать, что больше 10 часов подряд за книгами я старался не сидеть.) После этого была написана рукопись моей первой книги «Сравнительный анализ сложных систем», которую согласилось напечатать престижное издательство «Free Press». Постоянная работа в университете была мне обеспечена. Все другие молодые преподаватели из тех, что поступили на кафедру одновременно со мной, «выбыли» из Колумбийки, хотя каждый впоследствии отличился в избранной им сфере – но не научной.
        Выход в свет первого издания книги вызвал шквал откликов и комментариев. Стали предприниматься исследования, в которых проверялись и уточнялись мои гипотезы. На базе этой книги я выпустил учебник «Современные организации», который стал бестселлером и был переведен на иностранные языки11. За 14 лет с момента ее выхода в свет до переиздания в 1975 году было проведено более 800 исследований, стремившихся подтвердить или опровергнуть элементы теории, изложенные в моей книге. Эти исследования существенно обогатили мою исходную концепцию. Согласно индексу цитирования (Citation Index), за первые 5 лет после публикации монографии, на нее сослались более 2000 раз.
        Многие ссылки, конечно, носят ритуальный характер. Иногда автор, ссылающийся на книгу, даже не знаком с ее содержанием. Другие искажают изложенную в ней позицию. Третьи упрощают твои положения, подгоняя их под собственные выводы. Но все вместе это все равно работает на концепцию твоей книги, придает ей характер теории, живущей и развивающейся своей жизнью.
        Впоследствии я стал разрабатывать новые проблемные поля, обратился к социоэкономике, занялся политическим консультированием в Белом доме. Но я всегда следил за развитием теорий организации, публикуя новые работы12. Наука – это кумулятивная цепочка. Лучшее, что мы можем сделать, это добавлять к ней новые звенья, развивая то, что было сделано предшественниками, и предваряя то, что еще предстоит открыть или понять последователям, которые, может быть, смогут связать сделанные ранее наблюдения и выводы в более сложные цепочки заключений.

        А.Б. Говорят, что понятие «научных школ» устаревает. Гремевшие раньше творческие коллективы с общими методологическим установками и целями, например, Чикагская школа, Блумсберийская группа, Венский кружок, Франкфуртская школа, кажется, забываются…
        А.Э. Начну издалека. Однажды, в конце переломного для мира 1989 года, вскоре после того как я вернулся из Гарварда, я начал лекцию по курсу «Современное американское общество» следующим вопросом: «Что нужно для того, чтобы серьезно поменять общество?» И сам ответил: «Во-первых, во-вторых и в-третьих – социальное движение, руководимое группой интеллектуалов, школой, если хотите».
        В самом деле, если посмотреть на историю человечества, то найдутся десятки, даже сотни примеров религиозных и социальных движений, которые способствовали эрозии традиционных представлений и норм и создавали основы для формирования новых. Новые представления и нормы не всегда меняли общество к лучшему. Но только социальным движениям под силу подобные изменения породить и возглавить. К ним относятся национально-освободительные движения, социализм, фашизм, движение за права человека, за права женщин, сионизм и так далее. Все они часто начинались как элитарные клубы единомышленников.
        Социальные движения – это не оформленные организации или ассоциации, хотя часто они могут иметь организационное и идейное ядро. Движения могут апеллировать к общим символам или ценностям (например, национализм). В ходе сравнительных исследований мне удалость установить, что оформление любых движение проходит три стадии. На первой стадии они выдвигают новую идею. Цель второй стадии заключается в том, чтобы эту идею распространить. Последняя стадия состоит в лоббировании этих идей в органах власти, часто – путем внедрения во властные структуры.
        В 1970-х годах неоконсерваторы, небольшая группа политизированных интеллектуалов, некоторые из которых преподавали в университетах, начали оказывать влияние на общественную, а затем и политическую жизнь США. Они прошли в своей эволюции именно эту триаду этапов. Обычно неоконсерваторов описывают как «школу». Однако в основном ее представители писали в личном качестве. Группа собиралась нерегулярно и не публиковала никаких совместных обращений. Некоторые из ее участников даже пытались отмежеваться от термина «неоконсерваторы». Вместе с тем они разделяли более или менее устойчивый набор общих ценностей, включая отрицание модели государства благосостояния, критику программ «Великого общества» и призыв к большей опоре на достижения прикладных социальных наук и прагматизм, чтобы определить какую (желательно ограниченную) роль в регулировании обществом можно отвести государству. В это движение вошли Ирвинг Кристол, Дэниэл Монихэн, Дэниэл Бэлл, Натан Глэйзер, Джеймс Уилсон и С.М. Липсет. Я лично знаю всех этих людей. Поверьте: это совершенно обычные люди, нашего с Вами, а не исполинского роста и без каких-либо сверхчеловеческих способностей.
        Тем не менее «неоконсервативная школа мысли» оказала громадное влияние на идеологию американского общества, приобрела широкую популярность и в конечном счете существенно видоизменила внутреннюю и внешнюю политику США. Объединившись в группу единомышленников, неоконсерваторы получили гораздо больше возможностей воздействовать на умы соотечественников и «властей предержащих», чем если бы они действовали по одиночке. Тот факт, что они образовывали однородную группу (или по крайней мере казались таковой), придавало их позиции весомость и убедительность.
        Я думаю, что школы действительно имеют значение, возможно, даже большее, чем раньше. Для того чтобы запустить глубокие социальные преобразования, нужны школы, а не мыслители-одиночки.

        А.Б. Что для Вас служило и продолжает оставаться источником творческой и физической бодрости?
        А.Э. Когда все время находишься на виду, особенно важно не потерять самоиронию и чувства юмора. Я никогда не обижался, например, если слышал, как студенты передразнивают мой акцент. Однако не все люди относятся к своей персоне столь же легко. Я понял это при довольно странных обстоятельствах. Однажды газета «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» (Frankfurter Allgemeine Zeitung) попросила меня об интервью. В ходе беседы от меня требовалось рассказать о своей мечте. Я сказал, что хочу «поговорить с Иммануилом Кантом, но так, чтобы при этом в комнате не было Юргена Хабермаса» – многие ведь всерьез воспринимают Хабермаса как современного Канта.
        …Хабермас написал мне обиженное письмо, в котором просил объяснить смысл этих слов. Какие у меня могли быть особые причины, чтобы невзлюбить Хабермаса? Я ответил ему, что его присутствие было бы столь давящим, что Кант чувствовал бы себя неловко. Потом я добавил, что в следующий раз, хотел бы побеседовать наедине с Хабермасом без Канта. В общем, не знаю, успокоился ли на этом Хабермас, но с тех пор я стал выделять в людях новое ценное качество – способность умерять свою обидчивость.

        А.Б. Вы – всемирно известный ученый. О Вас много написано. Интересно, а что Вы сами могли бы счесть своим наиболее крупным достижением?
        А.Э. Я прочел довольно большое число автобиографий и мемуаров. Во всех из них с разной частотой мелькают неизбежные в таких случаях фразы «Я сделал это», «Я сделал то». Иногда хочется спросить у автора: «А Вы уверены, что все это Ваши заслуги и Ваши достижения?»
        Я очень остро, до болезненности, осознаю свои недостатки, хотя кто-то и считает, что у меня их нет. Я был обезоружен, когда однажды в Берлине ко мне подошел молодой человек и сказал: «Ваши книги изменили не только мою жизнь и мои убеждения, но и жизни и убеждения многих других». Часто на приемах или книжных выставках ко мне подходят люди и говорят: «Боже мой, мне нужно было читать Вас в колледже» или «Я видел Вас по телевидению на днях – уже второй раз за неделю!» Но я не чувствую себя звездой или важной персоной. Когда-то меня положили в больницу и при оформлении медицинской карты на экране компьютера рядом с моей фамилией выскочила надпись «VIP». Я подумал, что открылся неверный файл. А когда группа ученых и общественных деятелей выпустила совместное обращение в поддержку войны с терроризмом весной 2002 года, я был удивлен, увидев себя среди тех немногих авторов, имена которых выхватили СМИ из 60 подписавших обращение.
        Я знаю, что мое присутствие может сильно сковывать аудиторию. Когда я слегка покритиковал работу одного студента, вполне зрелого и сознательного юноши, то был изумлен тем, насколько он был расстроен моими словами. Похожим образом, когда я скептически отозвался о статье одного из моих более молодых коллег, он отреагировал на это так, словно я вынес приговор его научной карьере. Мне пришлось убеждать его в том, что текст статьи может исправить заурядная редакторская правка. Постепенно я научился, может не вполне, быть сдержанным в оценках.
        Обычно уровень моей самооценки намного ниже уровня оценки моей личности окружающими. Когда меня представляют перед публичной лекцией, зачитывая с убийственной монотонностью названия моих книг, должностей и наград, я нахожу эту процедуру психологически крайне неприятной. Однако мне действительно приятно, когда упоминается приз, которым я в самом деле горжусь – Приз за лучшую книгу о толерантности Центра Саймона Визентхаля, присужденную мне за монографию «Новое золотое правило». Честно говоря, я не знаю, почему эта книга мне дороже других. Возможно, это моя месть нацистам, исковеркавшим мое детство и рассеявшим мою семью. А может быть, я люблю ее за то, что, хоть она и написана в строго академической манере, на самом деле представляет собой мой ответ на критику со стороны других ученых.

        А.Б. Чего должен остерегаться современный человек? Где источник потенциальной опасности?
        А.Э. У идей нет крыльев, и они не летают сами. Идеи, которые мне особенно дороги, я готов отстаивать публично. В основном эти идеи и касались того, где я в каждый конкретный период времени видел главные источники угроз человечеству. В революционные 1960-е я принадлежал к числу критической оппозиции. Будучи не понаслышке знакомым с войной, я вошел в число тех, кто открыто выступал против участия США в ядерной гонке и Вьетнамской войне. Вопросы, поставленные в тот период относительно допустимых оснований для начала войны (что означает справедливая война) – до сих пор не отпускают нас. Мы и сейчас спорим о том, как далеко можно зайти в борьбе с терроризмом.
        Во второй половине 1960-х годов в поле моего зрения оказалась новая проблема. Президент Кеннеди сделал важнейшим государственным приоритетом пилотируемый полет на Луну (проект «Апполон»). Я выражал серьезные сомнения в целесообразности этих инвестиций по сравнению с другими направлениями развития – менее технологичными, но более полезными с социально-экономической точки зрения, решающими проблемы с обустройством наших городах и с окружающей средой. Я был одинок. Практически никто не прислушался тогда к моим призывам.
        К началу 1970-х годов мое внимание привлекли проекты биоинженерии. Экстракорпоральное оплодотворение тогда уже почти стало реальностью. Люди вовсю рассуждали о том, как родители смогут выбирать гены для своих будущих детей, смогут заказывать «дизайнерских» детей с голубыми глазами, белокурыми кудрями и интеллектом Эйнштейна. Некоторые даже стали воскрешать расистские идеи в духе евгеники с призывом «улучшения генетического кода человека». Все эти процессы порождали вполне обоснованные нравственные опасения. Главный вопрос, возникавший в этой связи, стар как мир: кто принимает решение (who is in charge)?
        После распада Советского Союза, все 1990 и 2000-е годы, предметом моей главной озабоченности стали возможные пути трансформации мирового порядка. Многие десятилетия в экспертном сообществе наблюдался консенсус о том, что мировое правительство – лишь мечта, витающая в умах безнадежных идеалистов. И вдруг явочным порядком стал складываться режим мирового правительства, которое, однако, было весьма далеко от тех форм, которые предрекали либеральные институционалисты. Новый режим глобального управления выковывался на крови – жертв террористических актов, самих террористов и тех, кого небрежно именуют «сопутствующим ущербом» (collateral damage). Новое мировое государство стало обретать характер империи – формы управления, в котором ограниченная группа наиболее могущественных государств навязывает (разными способами) выгодную им политику большинству государств мира.
        Во главе новой мировой империи встали США и их союзники. Проекция их мощи стала распространяться практически на все континенты. Их военное присутствие находится в 170 из 200 государств, большинство из которых сотрудничают с ними в рамках антитеррористических коалиции – по той или иной причине. Это и есть разновидность мирового правительства, возникшая к началу 2000-х годов – правда, мало кто мог предположить, что оно примет такой вид. Сейчас вопрос заключается в том, куда мы пойдем дальше. Исторически государства, которые создавались силой оружия (Германия, Италия, Британия, Соединенные Штаты), затем смогли развить у себя демократические формы правления и необходимые элементы солидарности и легитимности.
        То же, я думаю, может произойти и на глобальном уровне. Какую роль будет играть ООН в новом мировом порядке? Способствуют или противодействуют становлению подлинного мирового правительства региональные структуры, такие как ЕС? Какой должна быть роль наднациональных институтов, таких как Международный уголовный суд и Всемирная торговая организация? Достаточно ли для формирования стабильного миропорядка факта существования глобального гражданского общества с присущим ему многообразием субъектов и связей без элементов глобального правительства? Я полагаю, отвечая для себя на все эти и другие острые вопросы, что появление мирового правительства (или иначе – системы глобального управления), уже напоминает и в будущем будет напоминать процесс становления национальных государств. В том и другом случаях главным на всех этапах эволюции были проблемы безопасности, заслоняющие – на время или навсегда – другие проблемы. Эта гипотеза вдохновила мое последнее научное произведение – «Безопасность прежде всего». Вопросов не становится меньше, но мы не должны опускать руки, если хотим построить действительно безопасный мир.
        Главный источник опасности я вижу все же не в этом, не в нестабильности современного мироустройства. В Ветхом завете Каин говорит Богу о том, что не знает, где находится Авель (которого Каин сам и убил). Он риторически вопрошает Бога: «Разве я сторож брату моему?» Каин совершил двойной грех: убил брата и солгал Богу.
        Почти никто не обращает внимание на то, что Каин считает себя в праве не быть «сторожем брату своему». Между тем это каиново отношение к ближнему – характеристика современной эпохи. С наступлением эры всеобщего релятивизма роль «сторожа своего брата» воспринимается пренебрежительно. От нас больше не ждут внимания к окружающим – даже к самым близким. Для меня – в этом заключается главный вызов современному человеческому обществу.

        А.Б. Спасибо, профессор Этциони, за внимание к читателям нашего журнала.
        

Примечания

      1 Etzioni A. The Monochrome Society. Princeton: Princeton University Press, 2001. Здесь и далее приводятся выходные данные трудов А. Этциони. Прим. ред.
      2 The New Golden Rule. New York: Basic Books, 1996.
      3 The Moral Dimension: Toward a New Economics. New York: Free Press, 1988.
      4 А Comparative Analysis of Complex Organizations. Glencoe, Ill: Free press, 1961.
      5 From Empire to Community: A New Approach to International Relations. New York: Palgrave Macmillan, 2004.
      6 Security First: For A Muscular, Moral Foreign Policy (Yale University Press, 2007)
      7 Posner R. Public Intellectuals: A Study of Decline. Boston: Harvard University Press, 2001.
      8 Еврейский университет в Иерусалиме – первый университет в Израиле. Основан в 1925 году. Прим. ред.
      9 Мартин Бубер (1878-1965) – выдающийся австрийско-еврейский философ экзистенциального направления, первый президент Академии наук Израиля (1960-1962). Прим. ред.
      10 Сеймур Мартин Липсет (1922-2006) – крупнейший американский социолог второй половины ХХ века. Известен работами по социальным движениям, политическому радикализму, теории модернизации, профсоюзной демократии и социальной мобильности. Прим. ред.
      11 Modern organizations. Englewood Cliffs. NJ: Prentice-Hall, 1964.
      12 Capital corruption: the new attack on American democracy. San Diego: Harcourt Brace Jovanovich, 1984.



HTML-верстка А. Б. Родионова
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015