Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Научная жизнь

Алексей Богатуров

СОВРЕМЕННЫЙ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПОРЯДОК


        Ученые употребляют словосочетание «международный порядок» в самых разнообразных значениях, в чем им следуют политики и журналисты. Важно определить смысл, в котором оно будет использоваться в этой статье. Прежде всего, стоит отметить наличие смысловых различий между выражениями «международный порядок» и «мировой порядок», поскольку эти различия в современном словоупотреблении становятся более существенными.
        Под международным порядком подразумевается порядок, складывающийся между всеми странами мира, совокупность которых условно именуется международным сообществом. Отношения между членами международного сообщества и, значит, международный порядок определяются взаимодействием разнородных факторов, наиболее важную роль, среди которых играет соотношение совокупных потенциалов отдельных игроков и построенная на нем иерархия, взаимное положение стран, чаще всего условно понимаемое как вертикальное соподчинение.
        В самом международном сообществе существует некоторая относительно автономная его часть, упорядоченные отношения внутри которой определяются не только соотношением потенциалов стран-участников, но и наличием у них фонда общих этических, моральных ценностей и основанных на них устойчивых моделей взаимного поведения. В научной литературе принято считать, что эту группу составляют страны либеральной демократии. Порядок в отношениях между ними тоже формируется во многом на основе принципа соотношения потенциалов («кто сильнее»), но еще взаимное поведение стран этой группы в значительной степени регулируются всеми признаваемыми, общими для данной группы моральными нормами, правилами и нормами, которыми они сознательно и добровольно руководствуются в отношениях друг с другом. Эта часть международного сообщества условно именуется мировым обществом. В ее рамках взаимодействие и взаимовлияние между странами происходит не только на уровне взаимодействия их внешних политик, но и «по всей глубине» социальной ткани разнонациональных обществ. Порядок, который воплощен в отношениях между членами «мирового общества», и представляет собой несколько идеализированное в литературе воплощение мирового порядка.
        Мировой порядок, следовательно, в современном мире не имеет всеобщего характера, по охвату он уже, чем порядок международный. Хотя, вероятно, мировой порядок выражает перспективную тенденцию развития, которая характеризуется распространением, экспансией мирового порядка в масштабах планеты. Теоретически уместно говорить о возможности разрастания мирового порядка до масштабов международного.
        Практически – однако – современные международные отношения существуют в рамках порядка, строго говоря, более низкого организационного уровня, порядка, который воплощает все многообразие взаимодействия разных стран мира, в том числе существующие между ними противоречия как идейно-культурной и конфессиональной природы, так и военно- и геополитического, экономического и геоэкономического характеров. Таков по определению международный порядок в его реальных измерениях.

1

        С точки зрения прикладного анализа целесообразно выделить три основных подхода к интерпретации порядка: реалистический, социально-конструктивистский и институциональный. Для первого характерен акцент на соотношениях потенциалов между основными субъектами отношений. Для второго – подчеркнутый интерес к правилам поведения между ними, правилам, понимаемым в динамике их развития и воздействия на поведение государств и отдельных личностей. Для третьего – упор на инструментарии регулирования, основой которого, как постулируется, выступают международные институты, понимаемые как механизмы межгосударственного сотрудничества, способные оказывать примиряющие и сдерживающее влияние на поведение отдельных стран в интересах сообщества в целом 1. Все три подхода в чем-то противостоят, а в чем-то дополняют друг друга – согласно тому, как в реальности регулирование международных отношений осуществляется при помощи материально-силовых и идеально-информационных направляющих импульсов, посылаемых, помимо прочих каналов, через посредничество международных институтов.
        Причем воздействие материально-силовых импульсов относительно преходяще – соотношение возможностей между странами быстро меняется, могущество одних стран бесследно исчезает и возникает могущество других. Потенциал влияния вторых обладает способностью накапливаться и оказывать более слабое, но зато и более долгосрочное, чем фактор силы, воздействие на поведение государства и лидеров. Влияние третьих вообще очень подвижно и может расти или уменьшаться в зависимости от того, сильнее или слабее делается воздействие силовых факторов. Упорядочивающая роль факторов материально-силового свойства рельефней проявляет себя в кратко- и среднесрочной перспективе, идеально-информационных – в долгосрочной, а институциональных – колеблется вокруг некоторого среднего, но не особенно высокого показателя, который в истории международных отношений последних ста лет ни разу не становился для международного порядка определяющим.
        Интерпретации порядка в реалистической традиции с малыми вариациями восходят к классическим трудам Г. Моргентау, Р. Арона и К. Уолтца. Ключевым для их построений было понимание порядка как горизонтального временного среза международных отношений, их «объективно заданного состояния», которое в каждый момент определялось соотношением потенциалов между великими державами. Причем сами державы имели представление об этом соотношении, не всегда адекватное и официально заявлявшееся, и соизмеряли свои действия с возможными их последствиями. Этот круг идей преобладал в науке и политике в первые три-четыре десятилетия после Второй мировой войны.
        Вектор научных дискуссий последних двух десятилетий ХХ века определялся критикой реалистических интерпретаций, которые несколько абсолютизировались в годы биполярной конфронтации. Более популярными стали трактовки в духе отождествления порядка с введением «правил благоразумного поведения», соблюдение которых было бы обусловлено не страхом перед возмездием со стороны более сильного соперника (соперников), а добровольным законопослушанием субъектов, их готовности без принуждения следовать условиям «контракта» или «кодекса», который они формально (в виде Устава ООН) или неформально вырабатывали бы между собой в процессе общения. Эти критические версии не представляли собой в чистом виде либеральной школы теории. Они строились на прагматичном сочетании либерального подхода с идеями социального конструктивизма, соотносимыми к тому же с элементами реал-политического анализа.
        В литературе 1990-х годов известность приобрела концепция американского ученого Линна Миллера, который считал главным признаком международного порядка присутст­вие в мировой системе единого основополагающего принципа, которым сознательно или стихийно руководствовались государ­ства. Л. Миллер полагал, что с середины XVII века до Первой мировой войны в мире существовал всего один порядок, который автор называет вестфальским (по Вестфальскому миру, положив­ше­му конец Тридцатилетней войне в Европе и послужившему, как утверж­дает Л. Миллер, началом нового порядка). Основанием для такого обобщения автор считал то обстоятельство, что в основе международных отношений всего этого периода лежал принцип «раз­ре­ши­тельности» (laisser-faire – «позволять делать») или «невмеша­тель­ства». Как отмечает Л. Миллер, «в самом широком смысле концепция разрешительности предполагает, что для общего блага лучше всего предоставить наибольшую меру свободы и возможности индивидуальным лицам в обществе служить своим собственным интересам»2. Этот принцип предполагал отказ одного государства от попыток помешать другому государству в осуществлении его задач во всех случаях, когда это не касается непосредственно жизненных интересов первого.
        Антиподом этой политики Л. Мил­лер считал «вильсонианский» принцип международного регулирования, впервые представленный В. Вильсоном в 1918 году. Этот принцип воплотился в «интервенционистской» политике Лиги Наций, затем и в деятельности ООН, а со второй половины 90-х годов ХХ века до настоящего времени – есть все основания продолжить рассуждение автора – он реализовался в политике Соединенных Штатов Америки и ситуативных коалиций, которые они создают. В отличие от реалистов, Л. Миллер понимал «порядок» не как «устрой­ство» и «состояние», а как «образ действия» и «процесс».
        Похожим образом пояснял порядок и британский исследователь Роберт Купер. Отталкиваясь от классической работы Хэдли Булла3, он предложил несколь­ко возможных интерпретаций «порядка». Во-первых, таковым может счи­таться преобладающий тип внешнеполитического поведения государств (pattern of actions), независимо от того, служит ли оно упорядочению или дезорганизации системы; во-вторых, порядок может означать определенную степень стабильности и целостности системы; в-третьих, его можно понимать как «правила, которые управляют системой и поддерживают ее в состоянии стабильности; моральное содержание, воплощающее идеи справедливости и свободы»4.
        Во многом, Л. Миллер и Р. Купер, конечно, предстают последователями известного американского ученого Роберта Гилпина, в работах которого еще в начале 1980-х годов были сформулированы развиваемые ими на более позднем материале представления о том, что системный порядок в международных отношениях определяется прежде всего наличием свода правил поведения, и именно смена этих правил может характеризовать смену одного порядка другим5.
        Любопытно, что окончание биполярной конфронтации не привело к явному теоретическому преобладанию либеральной школы, как того можно было ожидать, когда политическая публицистика упивалось упрощенным пониманием приписываемого Ф. Фукуяме вывода о «безоговорочной победе» политического либерализма во всемирном масштабе. Наука оказалась достаточно зрелой, чтобы удержаться от упрощенных построений, и общий тренд теории международных отношений определился явлением синтетических интерпретаций, которые соединяли бы в себе достоинства всех разработанных к началу XXI века подходов в интересах построения цельного понимания сущности международного порядка, закономерностей его самоорганизации и оптимальных возможностей регулирования.
        Строго говоря, признаки синтетического понимания можно найти даже у мэтров политреализма. Достаточно вспомнить классическое замечание Генри Киссинджера, еще в 70-х годах ХХ века утверждавшего, что мир невозможно обеспечить без равновесия (реалистическое и структурное понимание), а справедливость – без самоограничения (социально-конструктивистское, как сказали бы в 90-х)6. Но время творческого расцвета этой личности не дало материала для выработки по-настоящему универсалистской схемы анализа международного порядка. Этот материал дала реальность более позднего времени.
        Вот почему одна из первых успешных попыток создать синтетическое видение международного порядка была представлена только в 2001 году основательной книгой американского ученого Джона Айкенбери «После победы. Институты, стратегическая сдержанность и перестройка порядка после больших войн»7. Хотя автор причисляет себя к институционалистам, его схема по существу представляет собой гармоничный вариант соединения в рамках единой аналитической схемы достоинств нескольких методологических школ.
        Дж. Айкенбери тоже считает ключевым признаком международного порядка наличие общепризнанных правил и принципов, которыми субъекты руководствуются в отношениях между собой. Он даже вводит понятие «конституционности» или «неконституционности» тех или иных международных порядков, подчеркивая, что порядок, основанный только на соотношении сил – неконституционен8. Отмечая, что феномен конституционности возник в сфере внутренних социальных отношений государств, он подчеркивает активизацию ее экспансии в область международных отношений в начале ХХI века.
        При этом принцип конституционности, согласно Дж. Айкенбери, воплощается в основанной на уставах или договорах деятельности международных организаций и других институтов межгосударственного взаимодействия, в задачи которых входит обеспечивать более справедливую, равномерную представленность интересов менее сильных стран при принятии важнейших международных решений, которые чаще всего вырабатываются самыми мощными странами «эгоистично» и в расчете лишь на собственные национальные интересы.
        В отличие от «трехчастной» схемы международного порядка (потенциалы – идеи – механизмы), обозначенной в начале статьи, аналитическая модель Дж. Айкенбери бинарна: для его понимания международного порядка значимо прежде всего соотношение двух элементов – идей и институтов, с одной стороны, и мощи государства-гегемона, с другой. В истории международных отношений этот автор выделяет три типа международного порядка – равновесный, гегемонический и конституционный. Не испытывая, очевидно, интереса к первому, он озадачен взаимоотношением второго с третьим, с достойным доброго реалиста здравомыслием замечая: международный порядок не обязательно подразумевает действия сторон по согласованным правилам, он может воплощать практику поведения, которой придерживается сильнейшая страна, действия которой в этом случае могут сами по себе становиться правилом как нормой, закрепленной цепью прецедентов9. «Сила преобразуется в право, а принуждение – в долг».
        При этом, верно замечает автор, роль институтов конституционного регулирования бывает важной на этапах упадка государства-гегемона или на этапах его раннего восхождения, когда институты могут оказывать максимальное влияние на международную ситуацию. Наоборот, в ситуации пребывания гегемона в зените могущества, он может безнаказанно игнорировать упорядочивающие импульсы со стороны «конституционных» институтов. При этом институты, если они ощущают свою слабость, могут уступать гегемону или гегемонам главенствующую роль в формировании порядка – на основе либо гегемонии, либо равновесия. По Дж. Айкенбери «политический порядок – это базовое согласие (arrangement) между группой государств относительно их руководящих правил, принципов и институтов»10.
        Очевидно, и Дж. Айкенбери понимает порядок в основном как порядок принятия решений («образ действия»), нежели как порядок положения дел («состояние»). Отдавая должное этой схеме, важно заметить ее ограниченность с точки зрения прикладного анализа. Подразумевая наличие иерархии в международных отношениях (которая сама воплощает некоторый порядок), автор выводит за рамки анализа саму эту иерархию. Складывается впечатление, что важна не объективно существующая иерархия (центр – периферия, верх – низ, старший – младший, сильный – слабый), а лишь то, как ведут себя субъекты международных отношений – «помимо» и «независимо» от нее. Теоретически схема Дж. Айкенбери логична и соразмерна. В прикладном анализе она не достаточно функциональна, поскольку для понимания сущности порядка бывает необходимо понимать не только особенности принятия решений внутри иерархии, но и выявить возможности повлиять на эту иерархию, изучить имеющийся ресурс для ее изменений, или, например, ресурс сопротивления таковым.
        Иначе говоря, для понимания современной международной ситуации распознавание прочности позиции каждого субъекта и их взаимного положения в иерархии столь же важно, как и правила, которыми каждый из них руководствуется или должен руководствовать, но почему-то этого не делает.
        Вот почему целесообразно расширить схему анализа международного порядка, включив в нее следующие элементы:

  • наличие признаваемой иерархии между субъектами международных отношений, включая и государства, и новые субъекты международной политики;
  • совокупность принципов и правил внешнеполитического поведения;
  • система принятия решения по ключевым международным вопросам, включающий в себя механизм представительства интересов низших участников иерархии при принятии решений на высших ее уровнях;
  • набо­р морально допустимых санкций за их нару­шения и механизмов применения этих санкций;
  • формы, методы и приемы реализации принимаемых решений – режим реализации международного порядка.

        В международных отношениях сегодня присутствуют все элементы, обозначенные в этой схеме, что позволяет считать их в целом упорядоченными, а кризис миросистемного регулирования, о признаках которого писали в начале прошлого десятилетия, преодоленным.

2

        Для характеристики современного международного порядка более значимыми являются несколько черт. Первая – его довольно жесткая иерархичность. За последние десять лет в отечественной литературе сложилось два подхода к ее анализу: структурный и режимно-институциональный. Для первого типично исследование иерархии через призму полярности. В этой логике ключевым является вопрос о том, сколько полюсов влияния имеется в современном мире и какой из них – главный11. Дискуссии концентрируются вокруг двух версий: сторонники первой стремятся отыскать в современных международных отношениях признаки многополярности, второй – указывают на черты однополярности современной международной системы, одновременно выдвигая несколько версий понимания однополярности.
        Особенностью построений сторонников многополярного видения среди ученых (С.М. Рогов, К.Э. Сорокин и др.)12 была созвучность их предположений в 1992-1999 годах официальной позиции Российской Федерации, руководство которой, в лице тогда действующего президента Б.Н. Ельцина и занимавшего пост министра иностранных дел Е.М. Примакова, начиная с 1996 года, подчеркивало в официальных выступлениях многополярный характер современного мира. В апреле 1997 года в Москве была подписана российско-китайская Декларация о многополярном мире и формировании нового международного порядка. Этот документ, выдержанный в значительной степени в духе теоретических построений скорее китайских, чем российских ученых, оказывал большое влияние на официальную терминологию российской дипломатии в конце 90-х годов. Он представлял официальную точку зрения в момент, когда она была призвана символизировать несогласие Российской Федерации с практикой одностороннего произвольного принятия важнейших решений, которой пользовались США и страны НАТО – во время двух волн конфликта в Югославии (1995-1996 гг. в Боснии и 1998-1999 гг. в Косово).
        Вместе с тем уязвимость тезиса о многополярности была очевидна. Его сторонники в подтверждение своей гипотезы указывали: после распада Советского Союза и исчезновения «классической биполярности», наряду с Соединенными Штатами в мире соседствовало одновременно несколько полюсов мощи и влияния – «объединенная Европа», Китай и Россия. Взаимодействие этих субъектов и определяло многополярную конфигурацию мира. Сознательно избегая давать определение многополярности, авторы этой группы, по существу, уходили от исследования реальной ситуации, вместо этого предлагая некий эмоционально окрашенный образ желанного будущего – «потребного будущего» – если использовать термин психологов.
        Осторожная – с учетом официальной позиции российской власти – критика концепции многополярности велась по методологическим основаниям. Акцент в ней делался на вопросе о критериях. В 1993 году в российской литературе были предложены рабочие определения многополярности, биполярности и однополярности13. Под биполярностью было предложено понимать структуру международных отношений, для которой был характерен резкий отрыв каких-либо двух членов международного сообщества от всех остальных стран по совокупности своих военно-политических, экономических, научно-технических и иных возможностей, а также потенциалу идейного влияния в международных отношениях.
        Соответственно, под многополярностью следовало в таком случае понимать такую структуру мира, для которой было бы характерно наличие нескольких полюсов-центров, сопоставимых между собой по соответствующим потенциалам  – как то в самом деле имело место в период «европейского концерта» XIX века. Следовательно, ситуация, для которой оказывается типичным «уход в отрыв» по показателю совокупной мощи всего одной страны был должен «маркировать» возникновение той или иной формы однополярности.
        С методологической точки зрения сравнительный ряд сторонников концепции многополярности просто распадался. «Единую Европу», которая не представляет из себя консолидированного целого в политико-дипломатическом отношении, неуместно сравнивать ни с США, ни с Китаем или Россией. В свою очередь ни Китай, ни Россия не являются по отношению к Соединенным Штатам единицами, сопоставимыми по совокупности своих возможностей, поскольку США обладают огромным комплексным превосходством над каждой из этих держав.
        Методологически зафиксировав платформу анализа подобным образом, та часть российских аналитиков, которая была не согласна с построениями в духе многополярности, представила несколько альтернативных ей версий анализа. В 1996 году в научной печати была изложена концепция «плюралистической однополярности», а в 2000 году появилась и российская версия «глобального демократического мира» – своего рода глобального Pax Democratica14 которые представляли собой соответственно – структурно-реалистическую и либерально-идеалистическую версии, в сущности, сходного видения ситуации.
        Согласно идее «плюралистической однополярности» мир, после распада биполярности не превратился в чисто американский мир, Pax Americana, потому что роль единственного полюса в нем заняли не одни Соединенные Штаты, а США в плотном окружении своих ближайших союзников в лице «группы семи». Члены этой группы, помимо самих США, хотя не обладали возможностями, сравнимыми с американскими, все же имели возможность умерять американские амбиции, немного менять их направление и влиять на поведение США в той мере, как это им удавалось в рамках плюрализма, не подкрепленного равенством возможностей.
        Концепция «Pax Democratica» тоже исходила из идеи не единоличного, а «группового полюса» и тоже в принципе включала в его состав страны «группы семи». Но в ней акцент делался на принадлежность стран полюса не к группе наиболее развитых и влиятельных государств планеты, а к кругу демократических государств. Подразумевалось, что «группа семи», состоящая из демократических стран, объективно действует «по мандату» всех демократий, в интересах демократического мира как целого. Такая трактовка была шире, чем та, что предлагалась «плюралистической однополярностью». Она акцентировала приверженность общим демократическим ценностям, благодаря которым достигалось единство «группового полюса».
        Концепции однополярности широко используются в политическом анализе, поскольку они дают адекватное понимание реальности, независимо от эмоционального («приятие – неприятие») отношения к ней. Несоответствие гипотезы многополярности международным реальностям в начале 2000-х годов стало настолько очевидным, что с приходом президента В.В. Путина российское руководство сочло необходимым скорректировать ее официальные трактовки. В современной интерпретации термин «многополярный мир» применяется в официальном лексиконе Российской Федерации для обозначения вектора, перспективы эволюции международной системы, внутри которой с течением времени, как можно ожидать, вероятно, ослабление относительной мощи США при сравнительном возрастании совокупных потенциалов Китая, России, и, не исключено, некоторых других членов международного сообщества, включая в более отдаленном будущем, Европейский союз. В то же время на официальном уровне российские государственные деятели стараются воздерживаться от употребления выражения «однополярный мир».
        Пока сторонники и противники многополярности и однополярности спорили между собой, стал приобретать влияние режимно-институциональный подход к анализу международного порядка. Он развился из структурного в том смысле, что принял за отправную точку разработанный в его рамках тезис о наступлении однополярного мира. Приняв этот вывод за данность, сторонники режимного подхода стали в дальнейшем осмысливать международный порядок, пользуясь понятиями социологии и общей политологии.
        Согласившись, что в условиях однополярности мир в известном смысле приобретает некоторые черты единого мирового протогосударства, управляемого из единого центра, некоторые ученые предложили исследовать этот мир через выявление природы этого правления, его форм, регулирующих механизмов, преобладающих режимов управления, правил и практик. При такой постановке проблемы в центр внимания исследователя должны были попасть вопросы «нового мирового строя» – феодального, демократического, либерального и т.д., как если бы речь шла о порядке внутри одного общества.
        Вероятно, первую попытку двинуться в направлении такого рассуждения в отечественной литературе предпринял еще в 1993 году А.М. Салмин, хотя имевшийся в его распоряжении исследовательский материал не позволял придти к четким построениям. В 1999 году Н.А. Косолапов, отталкиваясь уже от накопившегося более разнообразного факто-событийного ряда, смог представить более зрелые образцы такой парадигмы анализа. Он смело перевел разговор о международном порядке в плоскость анализа присущих ему соотношений между элементами демократизма и авторитарности. Вывод автора был критичен: порядок в конце 1990-х годов – более авторитарен, чем порядок 1980-х, а тот, в сравнении с современным – более демократичен15.
        Логика рассуждения Н.А. Косолапова означала социологизацию анализа, а порядок между разными странами и народами рассматривается по аналогии с порядком внутри общества, что отражает нарастание у части специалистов ощущения пребывания внутри «мирового общества» или того, что таковым начинает становиться или может стать. Такая постановка проблемы представляет собой мировоззренческий сдвиг в российской школе исследований международных отношений, хотя она выглядит опережением по сравнению с реальным развитием международной действительности. Вот почему, принимая такой исследовательский ракурс в принципе, разумно характеризовать особенности современного международного порядка, сочетая оба варианта анализа.

3

        Следуя такому комбинированному подходу, проще ответить на вопрос о природе современной международной иерархии, поскольку с позиции и структурного, и режимно-институционального подхода руководящим звеном таковой де-факто признаются Соединенные Штаты Америки как единственный комплексный лидер современного мира, хотя де-юре это главенствование не признается одними (КНР) и оспаривается другими (Россия) важнейшими игроками международной политики.
        Особенность современной иерархии в том виде, в котором она сложилась в 1992-2003 годах, состоит в том, что США в ней занимают лидерское положение, оставаясь окруженными ближайшими союзниками в лице государств-членов НАТО и Японии. С этой точки зрения уместно было бы говорить о наличии в мире группового лидерства либо ведущих стран НАТО, либо государств «группы семи», в которую за последние годы фактически интегрирована Россия.
        Правда, с 2001 года структура такого группового лидерства стала меняться. Началась внутригрупповая сегрегация американских партнеров: отношения Великобритании и Японии с Вашингтоном оказались более тесными, а политическое сотрудничество между США, Францией и Германией стало несколько более ограниченным.
        Российская Федерация после распада СССР с большим трудом сумела в начале XXI века посредством сближения с Западом в своем новом качестве снова приобщиться к группе наиболее влиятельных стран. Но она фактически выступает в роли партнера США только избирательно. По многим вопросам – поддерживает Вашингтон, по некоторым (интервенция НАТО 1999 г. в Косово, война 2003 г. в Ираке) – дистанцируется от него, всякий раз при этом следя за тем, чтобы общий ход развития российско-американских отношений оставался в рамках партнерского вектора.
        Китай не входит в группу политических лидеров современного международного порядка, но оказывает на него влияние благодаря наличию у него растущего экономического потенциала, статуса мощной военной державы регионального уровня, а также колоссального ресурса народонаселения, способного в перспективе обеспечить Китаю решающее влияние на глобальные демографо-миграционные процессы и – в меньшей степени – на международную торговлю. Спектр политического сотрудничества КНР с «группой восьми» в целом ограничен. В рамках устоявшегося порядка Китай по сути дела представляет собой «играющую по правилам», конструктивную, умеренную оппозицию, к которой он старается привлечь Российскую Федерацию, убедив ее выйти за рамки ориентации на преимущественное развитие сотрудничества с Западом. Вместе с тем, Пекин избегает конфронтации с США, расширяя китайско-американские торгово-хозяйственные связи, а также экономическое сотрудничество с Японией и странами Евросоюза.
        Занимая в международно-политической иерархии довольно условное место, Европейский союз играет в международных отношениях заметную упорядочивающую роль с точки зрения выработки ценностных принципов и правил поведения государств и внедрения этих правил в практику межгосударственного общения. В этом смысле роль Евросоюза в целом и входящих в него стран каждой в отдельности сопоставима с международно-политической ролью США, а в отдельных случаях она даже оказывается более значительной.
        Дело не в том, что из недр европейской культуры выросли ценности либеральной демократии, на базе которых развивается современная практика большинства западных стран. Значимо, что благодаря пяти десятилетиям интеграционного сближения пространство Евросоюза превратилось в главный полигон испытаний жизненности конкретных политических и правовых установлений, которые вырабатываются применительно к ежедневно возникающим новым реалиям, проблемам и ситуациям. Интеграционная практика современной объединяющейся Европы постоянно производит материал, на базе обобщения которого разрабатываются наиболее радикальные и противоречивые либеральные теории – в том числе те, которые касаются актуальнейших политических проблем, таких, как современная роль государства в обществе и государственного суверенитета в сфере международных отношений, приоритетность индивидуальных прав человека в сопоставлении с правами группы, а прав человека вообще – с национальным интересом той или иной страны и т.д.
        Интеграционные тенденции, создававшие в Европе запрос на теоретическое обоснование нужности и неизбежности «перешагивания» через «комплекс государственного суверенитета» в интересах выработки общей субъектности в рамках Евросоюза, были той благоприятной средой, в которой с готовностью принимались за норму и усваивались важнейшие и одновременно очень конфликтные постулаты о «праве гуманитарной интервенции» и «нелегитимности авторитарных режимов». Хотя политически инициатором легализации этих постулатов выступали Соединенные Штаты, легализация была бы невозможна без поддержки западноевропейских стран, а последние, разумеется, принимали решения о целесообразности или нецелесообразности соглашаться с Вашингтоном – с учетом опыта интеграционного развития и своих задач в нем.
        Если говорить о новых элементах в правилах поведения между государствами в международном порядке, то их прежде всего характеризуют оба вышеназванных постулата – право гуманитарной интервенции и нелегитимность авторитарных режимов. Ни в первом, ни во втором, строго говоря, не содержится ничего принципиально нового. И прежде политики и ученые Запада высказывались в пользу этих принципов, и ряд международных акций был даже обоснован при их помощи. К версиям гуманитарных интервенций можно отнести акцию Вьетнама в 1978 году для свержения «режима геноцида» (правительство Пол Пота) в Камбодже, вмешательство Индии в 1971 году в Восточном Пакистане, где в результате сочетания гражданской войны с природной катастрофой возникла угроза катастрофы гуманитарной. Сходным образом выглядела в 1979 году акция Танзании против Уганды, которая привела к свержению репрессивного режима Иди Амина.
        Но все эти ситуации были исключениями в международной практике. Они не получили формального одобрения международного сообщества, а в ряде случаев были осуждены как вмешательство во внутренние дела иностранных государств. Да и сами страны, совершившие интервенции, не претендовали на официальную легитимизацию своих действий, будучи озабоченными тем, чтобы международное сообщество не реагировало на них слишком резко.
        Редким случаем «легального» вмешательства по гуманитарным мотивам была интервенция от имени ООН силами пакистанского и американского контингентов в 1992 году в Сомали, где в результате межплеменного раскола возникла ситуация безвластия и «войны всех против всех». Но эта ситуация в военном и политическом смыслах закончилась неудачей и вопрос о закреплении практики подобных операций на регулярной основе и в качестве общепринятой нормы международного поведения не возникал.
        Новизна ситуации второй половины 1990-х годов в том и состояла, что в ходе конфликтов на территории бывшей федеративной Югославии (Босния в 1996 г. и сербский край Косово в 1999 г.) США и страны НАТО стали упорно добиваться легитимизации практики гуманитарных интервенций. Имелось в виду через создание цепи прецедентов, санкционированных международными организациями, создать своего рода новую универсальную, общепризнанную норму международной жизни, подкрепив ее прямо или косвенно решениями ООН. В полной мере этого достигнуть не удалось.
        Правда, в 1995 году страны НАТО, начиная интервенцию в Боснии, могли формально ссылаться на принятую с согласия России резолюцию № 836 Совета Безопасности ООН от 4 июня 1993 года, в самом деле, предусматривавшую возможность принятия отдельными странами ООН или их региональными организациями принятия силовых мер, вплоть до нанесения бомбовых ударов, для предотвращения геноцида в Боснии. При принятии резолюции в 1993 году имелось в виду, что операции в Боснии будут проводиться под руководством Совета безопасности и Генерального секретаря ООН. Но на деле силовые операции были осуществлены странами НАТО, вне сотрудничества с ООН.
        В 1999 году из-за противодействия России, учитывавшей опыт развития ситуации в Боснии, добиться принятия в ООН резолюции для легализации вмешательства в Косово странам НАТО не удалось. Но они смогли post factum добиться одобрения результатов этой интервенции резолюцией Совета безопасности № 1244 от 12 июня 1999 года. Тем не менее говорить о легализации прав гуманитарной интервенции по-прежнему преждевременно.
        Еще сложнее обстоит дело с легализацией принципа «нелегитимности авторитарных режимов». В разгар боевых действия НАТО против Сербии в Косово весной 1999 года руководители альянса стали добиваться «делегитимизации» правительства Сербии во главе с Слободаном Милошевичем, чтобы облегчить его отстранение от власти и обеспечить изменение внешнеполитического курса Сербии. Просто объявить Милошевича «незаконным» президентом было трудно, поскольку, во-первых, он был избран в 1990 г. на многопартийной основе, а во-вторых, США и страны Западной Европы в течение девяти лет регулярно поддерживали с ним политические отношениям и заключали соглашения. Для делегитимизации С. Милошевича был использован более изощренный способ.
        Еще в 1993 году по решению Совета безопасности ООН (резолюция № 827) в Гааге был сформирован Международный трибунал по бывшей Югославии (МТБЮ) для расследования военных преступлений, которые совершались на ее территории. 22 мая 1999 года, в разгар бомбардировок Сербии силами НАТО, от лица этого трибунала С. Милошевичу было предъявлено обвинение в совершении преступлений против человечности в Косово. Одновременно прокуратура при МТБЮ выдала ордер на его арест. Это был беспрецедентный случай в истории международных отношений: орган международного правосудия выдавал ордер на арест действующего главы суверенного государства, который таким образом юридически оказывался поставленным «вне закона», если под таковым понимать международное право. Хотя фактически С. Милошевич предстал перед гаагским трибуналом только в июне 2001 года, уже после своего ухода от власти в Сербии в октябре 2000 года, сам прецедент с его делегитимизацией означал важный шаг к утверждению в международных отношениях нового принципа – принципа избирательной легитимности правительств суверенных государств.
         Эта тенденция идет вразрез с принципом невмешательства lasser-faire, на который со времен Вестфальского мира опирались отношения между государствами. Этот принцип сегодня оспаривается – прежде всего США и западноевропейскими странами. Но широкий круг других государств отказывается признавать законность его нарушения, ссылаясь на множество международных документов, включая Устав ООН, в которых этот принцип закреплен. Российская Федерация не признает уместности отказа от принципа государственного суверенитета и невмешательства во внутренние дела. Поэтому можно говорить о тенденции к «преодолению» принципа суверенности государств как об одной из черт международных отношений, имея при этом в виду, что в качестве локальной, то есть неуниверсальной, невсеобщей нормы преодоление суверенитета признается легальной нормой в отношениях между странами-участницами европейской интеграции. Применительно к международным отношениям в целом принцип суверенитета и невмешательства остается основополагающим.
        В конкретном случае с С. Милошевичем вопрос о легитимности увязывался с правами человека. Однако подобный вопрос мог ставиться теми или иными государствами международного сообщества для обоснования необходимости вмешательств и по иным основаниям. В этом вскоре предстояло убедиться.
        В 2001-2003 годы мотивации интервенций расширились. Помимо вмешательств по гуманитарным мотивам, как в 1996-1999 годы, Соединенные Штаты стали практиковать «пенитенциарные интервенции» («интервенции возмездия») и «превентивные вмешательства». Предпринимая первые, США одновременно заявили о стремлении «наказать» и одновременно побудить «исправиться» страны, против которых была направлена акция. Начиная вторые – ссылались на секретные заключения американских спецслужб, согласно которым страна – будущий объект вторжения – занималась деятельностью, способной угрожать безопасности других стран (например, разрабатывать оружие массового поражения). Поэтому превентивная интервенция против нее осуществлялась «в целях профилактики опасности». Примером первых была война за свержение режима талибов в Афганистане (2001-2002 гг.), поскольку талибов обвиняли в укрывательстве руководителя международной организации террористов У. бен Ладена. Примером второй – иракская война 2003 года, поводом для которой послужили подозрения в отношении стремления Ирака создать и начать накопление на своей территории химического оружия.
        На базе подготовки и проведения обеих интервенций США в 2002 году разработали свою новую внешнеполитическую доктрину, получившую название «стратегии смены режимов». Она предусматривала выделение среди стран международного сообщества «неблагонадежных» государств (rogue states, позднее – states of concern), применительно к которым провозглашалось необходимым открыто добиваться отстранения стоящих там у власти правительств путем разнообразных методов, в том числе при помощи вооруженной силы. В случае согласия с ней других членов международного сообщества американская доктрина смены режимов фактически могла оказаться в роли универсальной нормы поведения в рамках современного международного порядка. «Неблагонадежные страны» вместе все были названы президентом Дж. Бушем «осью зла», к которой были отнесены Ирак, Иран и Саудовская Аравия. В СМИ циркулировали слухи о готовности американской администрации пополнить это список другими странами.
        В принципе варианты «интервенций возмездия» и прежде встречались в международной практике. Таковой было нападение Китая на Вьетнам в 1979 году, когда КНР, не ставя целью захват Вьетнама, пошла на широкомасштабное применение против него военной силы в целях «наказания» за его «гуманитарное» по объективному смыслу вторжение в Камбоджу за год до того. Своими действиями Китай стремился «наказать» Вьетнам и заставить его «исправиться». Сильные страны и в последующие годы не раз практиковали ограниченное (точечное и очаговое) применение оружия против более слабых государств, ссылаясь на необходимость «наказать» их по тем или иным конкретным обвинениям (поддержка терроризма, например). В 80-х годах при администрации Р. Рейгана «карательным» бомбардировкам американскими ВВС подвергалась Ливия. 20 августа 1998 года в период администрации Б. Клинтона США в рамках «операции возмездия» нанесли серию ракетных ударов по Судану и Афганистану16, стремясь разрушить фармацевтический завод, где предположительно производился нервно-паралитический газ на территории первого и предполагаемые базы террористов на территории второго. Все эти шаги предпринимались в обход ООН.
        Но 16-22 февраля 1999 года Соединенные Штаты совместно с Британией осуществили операцию «Лис в пустыне», которая, представляя собой «акцию возмездия» против Ирака, могла быть частично оправдана ссылкой на санкцию ООН. Правда, Совет безопасности ООН впрямую не разрешал наносить удар по Ираку, но США и Британия указывали в оправдание своих действия на принятую в марте 1999 года резолюцию ООН № 1154. В ней содержалось положение о том, что отказ Ирака сотрудничать с миссией инспекторов ООН на своей территории может иметь для него «серьезные последствия». Отказ Багдада дать инспекторам разрешение на посещение одного из «подозрительных» объектов и дал основания США и Британии предпринять удары по Ираку. Франция и Россия выступали против этой акции.
        Обе эти страны вместе с Германией в 2003 года выступали и против войны США в Ираке. Соглашаясь с необходимостью разоружить Ирак под наблюдением инспекторов ООН, они считали недопустимым применение против него силы. Ряд других стран высказывался в поддержку позиции США – Великобритания, Испания, Болгария и Польша и другие. Разногласия достигли наибольшей остроты к середине февраля 2003 года, когда Франция заявила о намерении применить право вето в случае попыток США и Британии представить в Совет Безопасности ООН проект резолюции, предусматривающей проведение силовой акции против Ирака. Россия и Китай тоже давали понять, что не допустят принятия в Совете безопасности резолюции, на которой настаивали США и Британия. Стало ясно, что получить санкцию ООН на ведение войны не удастся.
        Тогда американская дипломатия попыталась сослаться в обоснование своей позиции на резолюцию Совета безопасности № 1441 от 8 ноября 2002 года. Но эта резолюция, констатируя нарушения Ираком решений ООН о проведении инспекций на его территории и предупреждая его о возможности применения против Ирака «серьезных мер», тоже не предусматривала возможности автоматического применения силы против Багдада, то есть использование силы без повторного рассмотрения этого вопроса в Совете безопасности.
        Попытка американской администрации подкрепить свою позицию получением санкции на применение силы не от ООН, а хотя бы от НАТО, к всеобщему удивлению, тоже натолкнулась на серьезные трудности. Три страны альянса – Франция, Германия и Бельгия  – во время обсуждения в феврале 2003 года частных деталей, связанных с планировавшейся военной операцией против Ирака, проявили такую меру готовности выступать против американских предложений, что впервые за время существования НАТО возникла угроза раскола среди его членов по принципиальному вопросу. Вашингтон принял решение не рисковать и не обсуждать больше в НАТО вопрос о начале войны с Ираком. Война была начата 19 марта 2003 года силами исключительно американо-британской двусторонней коалиции без какой бы то ни было международной санкции.
        Таким образом, в минувшие десять лет группа влиятельных стран международного сообщества предпринимала попытки дополнить свод правил и принципов, на которых основывается международный порядок, за счет внедрения в него на правах общепризнанных норм трех новых регулирующих принципов – гуманитарной интервенции, «интервенции возмездия» (пенитенциарной интервенции), и превентивного вмешательства. Ни одно из трех этих нововведений сегодня не является в полной мере легитимным, но они оказывают практическое влияние на международные отношения.
        Характеризуя современные механизмы регулирования международного порядка, можно констатировать, что за последние 10-12 лет была осуществлена реорганизация глобальных структур мироуправления таким образом, что наряду с универсальным по охвату и официальным по статусу ооновским механизмом вырос полузакрытый (по избранности допущенных в него членов) и неформальный (по типу принятия решений) механизм, ядром которого являются по крайней мере семь государств из «группы восьми». Хотя в эту группу уже плотно интегрирована Россия, тем не менее она сохраняет в ней де-факто не вполне равное положение.
        Старые члены «восьмерки» фактически остаются более влиятельными отчасти благодаря принадлежности шести из них блоку НАТО, который в отдельных случаях способен выступать инструментом защиты интересов этих стран при помощи силы. К началу 2000-х годов полуформальная коалиция семи членов «восьмерки» с блоком НАТО по практическому воздействию на мировую политику стала вровень с ООН. Между двумя этими ветвями мирополитического регулирования – формальной (ООН) и неформальной (старые члены «восьмерки» и НАТО) развернулась настоящая конкуренция, в которой вторая обладала рядом преимуществ.
        Неформальная ветвь была эффективней в принятии решений. Старые члены «восьмерки» представляют собой однородные в политико-идеологическом и экономико-социальном отношениях государства и им проще «притирать» свои интересы, чем разнородным субъектам, составляющим большинство в ООН. Старые члены «восьмерки», как правило, имели возможность заранее согласовывать свои позиции по важнейшим международным вопросам, а затем коллективно отстаивать их в ООН.
        Другим преимуществом механизма «неформального регулирования» до начала 2000-х годов была его замкнутость на военную организацию НАТО. ООН не имеет собственных вооруженных сил, в силу чего любое потенциальное решение Совета безопасности о силовых санкциях грозит перерасти в громоздкое многоканальное согласование, способное отсрочить действия на неопределенный срок. Старые члены «восьмерки», напротив, в принципе могут мобилизовать свои военные ресурсы быстрее, руководить ими слаженнее, применять, учитывая собственные политические интересы. Раскол в НАТО, подобный тому, который произошел в 2003 году из-за Ирака, пока еще остается единичным, хотя многозначительным, инцидентом.
        Правда, страны НАТО и Япония предпочитают по возможности действовать с санкции ООН, но как показал опыт конца 1990-х – начала 2000-х годов, получение мандата ООН не является «категорическим императивом», если речь идет об интересах США или группы стран НАТО. Более того, сформировалась уже довольно длинная цепь прецедентов, способных стать вешками на маршрутах утверждения практики принятия международных решений «в обход» ООН.
        Ситуация усугубляется положением внутри ООН. Затянувшееся обсуждение вопроса о ее реформировании не дает позитивных результатов. Оно привело лишь к тому, что разговоры об устаревании ООН и ее неадекватности стали рефреном речей и текстов на ооновские темы. Острие критики направлено против Совета безопасности, внутри которого в соответствии с Уставом сохраняется преимущественный статус ограниченного круга пяти постоянных членов (США, России, Китая, Франции и Великобритании), обладающих привилегией вето в отношении рассматриваемых решений. Соответственно, предложения о реформе так или иначе концентрируются вокруг возможности увеличения числа постоянных членов Совета безопасности (за счет принятия в него некоторых других крупных держав, например, Индии, Германии, Бразилии, Японии и т.д.) и размягчения консенсусной формулы принятия решений таким образом, чтобы по крайней мере некоторые решения Совета безопасности принимались простым большинством без учета согласия или несогласия всех пяти постоянных членов.
        Дискуссия о неадекватности ООН работает на «моральную делегитимизацию» ООН и основанной на ней системы мирополитического регулирования. Международное общественное мнение подготавливается к вероятному вбросу тезиса о непригодности ООН для выполнения регулирующих функций в международных отношениях и о неизбежности передачи ее роли каким-то другим механизмам.
        Ситуация становится еще сложнее в начале 2000-х годов. Во-первых, в результате сближения России с США после сентябрьских событий 2001 года стала меняться ситуация внутри «восьмерки». Российская Федерация была уже тесно связана с США и западноевропейскими странами, чтобы полноценно участвовать в работе этой группы. Но все же она была недостаточно интегрирована в систему партнерства с Западом, чтобы западные страны рисковали привлекать ее к обсуждению ключевых военно-политических решений ввиду консенсусной формы принятия решений в «восьмерке». Фактически вхождение России в «восьмерку» несколько уменьшило эффективность ее работы как органа, конкурентного по отношению к ООН.
        Во-вторых, приход к власти в США в 2000 году республиканской администрации Дж. Буша-младшего повлек за собой изменение отношений внутри группы наиболее развитых стран. Американская администрация начала отход от характерной для последних десятилетий ХХ века политики «многостороннего согласования», которая подразумевала выработку политических решений и их проведения согласованно и совместно со всеми своими главными союзниками. Вместо этого Вашингтон стал тяготеть к принятию решений в одностороннем порядке («единологично»), скорее информируя партнеров о принимаемом решении, чем советуясь с ними. В наиболее острых ситуациях американская администрация проявляла склонность заручаться лишь формальной поддержкой союзников, фактически кооперируясь только с немногими избранными из них. Групповая солидарность, типичная для западных стран в эпоху биполярной конфронтации, размывается и становится избирательной.
        Вследствие этого наряду с двумя ветвями механизма регулирования международного порядка – универсальной (ооновской), и институционально-групповой (восьмерко-натовской), в мире стали проступать контуры третьей ветви – индивидуально-групповой, представленной прежде всего Соединенными Штатами и, при необходимости, узкой коалицией избранных ими под реализацию конкретной цели стран, независимо от формальной институционально-групповой принадлежности последних. Ситуативные коалиции США с Британией и Россией во время второй афганской войны (2001-2002 гг.) и американо-британская военная коалиция против Ирака в 2003 году – примеры регулирования международного порядка посредством третьей ветви.
        В инструментарии санкций за нарушение порядка в современных международных отношениях по сравнению с периодом биполярности тоже заметны изменения. Внешне картина выглядит на первый взгляд согласно тому, как ее рисует российский ученый Ю.П. Давыдов: регулирование международных отношений при помощи норм права становится очевидно все более важным17.         Но на самом деле, как представляется, реальность оказывается сложнее. В начале XXI века наряду с ростом внимания к правовому регулированию международного порядка разрастается тенденция не к ограничению применения силы, а, наоборот, к расширению сферы ее применения и повышению интенсивности силовых акций как раз под предлогом внедрения новых норм и правил международного поведения. При этом угроза общего мирового конфликта остается низкой, а увеличивается вероятность ограниченных региональных войн среднего масштаба, которые позволяют применять и испытывать новые виды оружия, стратегии и тактики ведения военных кампаний.
        После Карибского кризиса 1962 года в международных отношениях наступил период преобладания политико-дипломатических методов регулирования. Во второй половине 1970-х он сменился эпохой преимущественно экономического регулирования. А затем, вскоре после распада СССР, приблизительно с середины 1990-х годов начался продолжающийся до сегодняшнего дня период «возвратного» преобладания упорядочивающей роли силы. При этом, правда, продолжаются попытки добиться более строгой кодификации ее применения, установления нового набора правил, которые бы его регламентировали. Но фактически выработка этих правил временно, по всей видимости, приостановлена. Она, по всей вероятности, неизбежно возобновится по мере вызревания условий для реформы современной системы институтов поддержания международного порядка.
        Остается разобрать вопрос о режиме, в котором реализует себя современный международный порядок. Речь идет о совокупности форм, методов и приемов, которыми пользуются основные субъекты международного регулирования. Несмотря на справедливость приводившегося выше замечания Н.А. Косолапова об авторитарном характере современного порядка, эта характеристика не дает представления о его особенностях.
        Вплоть до начала 2003 года и возникновения разногласий из-за Ирака между странами НАТО, режим, которым регулировался международный порядок, строился на принципе «навязанного консенсуса». Действуя по этому принципу, США стремились во что бы то ни стало обеспечить поддержку своим наиболее важным международно-политическим акциям со стороны всех американских партнеров, включая, судя по практике последних двенадцати лет, и Российскую Федерацию.
        Американская дипломатия экономно расходовала ресурсы. Во-первых, Вашингтон старался не допустить расширения списка «несогласных» и даже враждебных стран. Число официально поименованных Вашингтоном «неблагонадежных» стран было и остается небольшим. Американская администрация успокаивает международное сообщество, подчеркивая: круг «стран-плохишей» узок и применение силы против них не повлечет обширного конфликта.
        Во-вторых, США дорожат единством в рядах дружественных стран. Вашингтон старается избегать дипломатических схваток с партнерами, стараясь привлечь их на свою сторону уговором, посулом, соблазном и только в самом последнем случае – жестким холодным остережением. При этом США экономят дважды: уменьшая сопротивления со стороны внутренней оппозиции в союзных рядах и одновременно перекладывая на них часть бремени по осуществлению навязываемых им решений. Американская дипломатия научилась навязывать «вольным и невольным партнерам» свои варианты видения международных проблем таким образом, что это почти в самом деле выглядит как принятие решений консенсусом на основе взаимных уступок, компромиссов, согласованных шагов.
        США все шире применяют «стратегию вовлечения», терпеливо и последовательно втягивая бывших и потенциальных соперников в отношения сотрудничества с собой, превращая их в партнеров – пусть «упирающихся», «несогласных», не во всем надежных, но партнеров, а не противников. В этом смысл политики «навязанного консенсуса». Международный порядок, на деле оказавшись однополярным, может не выглядеть воплощением лидерства не Соединенных Штатов, а группы – «восьмерки» наиболее влиятельных и ответственных стран мира.
        Китай, Россия, страны Европы, объединявшиеся в политически разобщенный Евросоюз, на региональных уровнях стремятся отстоять автономию своих действий по отношению к США. Но на глобальном уровне они не могут и не пытаются всерьез соперничать с США за влияния в международных делах, хотя все они в разной мере встревожены и раздражены чрезмерным усилением роли Вашингтона и стремятся найти способ умерить американские амбиции.
        Американская элита пока не проявляет беспокойства по поводу подобных настроений. Наиболее сильные государства мира – от Китая и России до Германии и Франции – вовлечены в отношения торгово-экономической и финансовой взаимозависимости с Соединенными Штатами, и разрыв связей с Вашингтоном никому из них не выгоден. Критикуя США, они одновременно удерживают свои разногласия с ними в контролируемых рамках.
        Положение российской дипломатии в рамках такого режима остается сложным. Меняются ее задачи. В 1990-х годах они определялись настроем на уход от противостояния с Западом и удержание его на невраждебных к России позициях. Сегодня вопросы о противостоянии и враждебности свою актуальность, похоже, утратили. Определяющими устремлениями стали завоевание Россией наиболее благоприятных позиций внутри глобальной системы американских партнерств и – с использованием этих позиций – поддержание необходимого уровня политического контроля на всей территории Российской Федерации, включая зону контроля террористов в Чечне, и влияния в приграничных к России сферах геополитического пространства.
        Союз с Западом в новых условиях стал рассматриваться как важный инструмент решения внешнеполитических задач страны, разрешить которые без него ей было крайне трудно или даже невозможно: заставить прибалтийские государства изменить законы в отношении тамошних русских, к примеру, методом лобовой атаки было нельзя, а через посредство международных организаций – оказалось можно; помешать вступлению этих же стран в НАТО российскими демаршами было решительно невозможно, а девальвировать, обесценить смысл их принятия при помощи опережающего сближения России с США и НАТО стало реально. Вот отчего российская дипломатия фактически приняла американские правила стратегии навязанного консенсуса, сознавая его неприятный подлинный смысл и природу.
        Острота текущего момента международной жизни – в том, что США с 2003 года стали отходить от консенсусной логики, более полагаясь на собственные национальные интересы. Это может означать смену либерально-авторитарного режима «навязанного консенсуса», который сохранялся в 1991-2002 годы, и становление более жесткого режима «авторитарного патернализма», в рамках которого США будут регулярно и откровенно давать чувствовать свое силовое превосходство, игнорируя мнения международных организаций и любых государств-членов международного сообщества. Пользуясь терминами Дж. Айкенбери, в современной ситуации США как гегемон международной системы достигли зенита могущества и, соответственно, конституционное начало международного порядка, по всей видимости, на время отступило на второй план, чтобы – если верить Дж. Айенбери – вернуться на первый, когда гегемон начнет дряхлеть.

***

        Степень регулируемости современных международных отношений остается довольно высокой, что позволяет говорить о достаточной устойчивости существующего международного порядка. В основном такая ситуация выгодна России. Но многим конкретным интересам Российской Федерации международный порядок в его нынешнем виде соответствует мало или недостаточно. Прежде всего Россию не устраивает гипертрофированная роль США в процессах принятия ключевых международных решений, из-за которой девальвируются мнения других государств, недоучитываются их интересы и потребности. Вот почему в текущей ситуации круг задач российской дипломатии связан с поиском путей и ресурсов, в том числе за счет кооперации с другими странами, для демократизации международного порядка и повышения роли России в его формировании и регулировании.

        А.Д. Богатуров – доктор политических наук, профессор, директор Научно-образовательного форума по международным отношениям, главный редактор журнала «Международные процессы»


Примечания
      1 Ср.: Цыганков П.А. Теория международных отношений. М., 2002. Гл. 16. С. 470-475; Богатуров А.Д., Косолапов Н.А., Хрусталев М.А. Очерки теории и политического анализа международных отношений. М., 2002; Лебедева М.М. Мировая политика. М., 2003.
      2 Miller L. Global Order. Values and Power in International Politics. Boulder, 1994. P. 50.
      3 Bull H. The Anarchical Society. A Study Order in World Politics. New York, 1977.
      4 Cooper R. Is there a New World Order? // Prospects for Global Order. Ed. by Seizaburo Sato and Trevor Taylor. London, 1993. Vol. 2. P. 8.
      5 Gilpin R. War and Change in World Politics. New York, 1981.
      6 Kissinger H.A. The White House Years. Boston-Toronto, 1979. P. 55.
      7 Ikenberry G.J. After Victory. Institutions, Strategic Restraints, and the Rebuilding of Order After Major Wars. Princeton, 2001. P. 3.
      8 Ibid. P. 7.
      9 Ibid. P. 19.
     10 Ibid. P. 45.
     11 Исчерпывающий разбор российских дискуссий по вопросу о международном порядке в представлен в книге Т.А. Шаклеиной «Россия и США в новом мировом порядке: дискуссии в политико-академических сообществах России и США (1991-2002)». М., 2002.
     12 Рогов С.М. Россия и США в многополярном мире // США: ЭПИ. 1992. № 10. Сорокин К.Э. Геополитика современности и геостратегия России. М., 1996.
     13 Богатуров А.Д. Кризис миросистемного регулирования // Международная жизнь.
1993. № 7.
     14 Богатуров А.Д. Плюралистическая однополярность и интересы России // Свободная мысль. 1996. № 2; Кулагин В.М. Мир в XXI веке: многополюсный баланс сил или глобальный Pax Democratica? // Полис. 2000. № 1.
     15 Салмин А.М. Россия, Европа и новый мировой порядок // Полис. 1999. № 2; Косолапов Н.А. Контуры нового миропорядка // Постиндустриальный мир: центр, периферия, Россия. Общие проблемы постиндустриальной эпохи. М., 1999. Сб. 1. С. 213-241.
К режимно-институциональному пониманию современного международного порядка тяготеют также Э.Я. Баталов и А.Д. Воскресенский.
     16 Работающий в Европе известный канадский ученый Нил Макфарлейн полагает, впрочем, что слово «интервенция» сегодня используется слишком во многих значениях. По его мнению, которое представляется обоснованным, интервенция в собственном смысле слова подразумевает более или менее крупную и продолжительную силовую акцию, которая не носит одномоментного и точечного характера.
Соглашаясь с этим аргументом, можно пояснить, что акции США против Ливии и Судана, строго говоря, интервенциями в самом деле не являлись, а представляли собой ограниченные по масштабам силовые репрессалии.
     17 Давыдов Ю.П. Норма против силы. М., 2002.

  © Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015