Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Реальность и теория

АЛЕКСЕЙ БОГАТУРОВ

КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ ЦЕННОСТЕЙ И МЕЖДУНАРОДНАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ

        

        Финансовый кризис 2008 г. не заслонил беду более общую – кризис миросистемный. Политики, деловой мир и общественность больше тревожатся из-за первого. Это понятно. Но финансовые потери – не единственная угроза. Деградирует международный порядок, сложившийся после распада СССР, а с ним – модель партнерских отношений между Россией и Западом. Между тем эта модель представляет собой несомненную ценность, пусть условия российско-западных отношений и были выработаны с явным преобладанием интересов США и ЕС.
        Неопределенность ситуации связана не только с циклом смены власти в США в 2008-2009 годах, но и с ситуацией в нашей стране. В России спокойно, но не просто, идет процесс перераспределения влияния, которое оказывают на внешнюю политику обе главные ветви исполнительной власти. При этом финансовый кризис, ударивший и по российской экономике, заставляет сомневаться в том, каким окажется внешнеполитический ресурс России – сколько сможет тратить российская дипломатия на реализацию своих задач. Активная внешняя политика, которой была привержена наша страна последние три-четыре года – линия ресурсоемкая. Но нарастить ресурс политической конкурентоспособности России, хотя бы в поясе СНГ, без крупных инвестиций (программ экономической помощи сопредельным малым и средним странам) невозможно.

1

        Мир вокруг России наполнен тревожной динамикой. В политико-психологическом смысле финансовый кризис сработал на формирование атмосферы чрезвычайности. Страны и правительства в такой ситуации находят извинительным поступать необычно, решительно и даже резко: все больше думают о собственном спасении, чем об учете чьих-то интересов. Счастье, что в конце 2008 г. ведущие государства смогли хотя бы в принципе договориться о координации антикризисных мер и обуздании финансово-экономической разрухи. Хуже – что, несмотря на это, каждый исподволь ждет ослабления другого, уповая на то, что в результате действия объективных причин это ослабление может случиться с соперником. Ключевой вопрос: с каким потенциалом каждая страна выйдет из кризиса. От этого будет зависеть будущий мировой расклад. Пока же все о нем гадают – в Москве, Вашингтоне, Пекине, Брюсселе…
        От финансовой ситуации не отделить перепады цен на нефть, в целом резко упавших. Избаловавшись благоприятно высокой конъюнктурой, государства-экспортеры энергоносителей, включая Россию, оказались перед лицом тяжелых испытаний. Выдержат или не выдержат их экономические системы проверку дешевизной сырья. Восемь лет правления В.В. Путина речь шла о создании в России кризисоустойчивой модели роста, которая могла бы ослабить привязку нашей страны к экспорту нефти. «Великая нефтяная держава» – сила и слабость. Как дело обернется?
        Новая неприятность – фактор малых стран. Никогда с боснийской провокации 1914 г. от них не было столько вреда, сколько теперь. Возник целый слой, если не класс, «государств-провокаторов», стремящихся стравить между собой более сильные страны и нажиться на их противоречиях. Американская дипломатия два десятилетия холила поросль таких умельцев. Стратегия инкубации управляемой нестабильности в Евразии – главное теоретическое наследие дипломатии К. Райс. Именно эта рискованная идея овладела умами руководителей США в годы правления республиканских администраций. Эстония, Грузия, Литва – младшие птенцы «райсова гнезда». За роль старших – конкурируют Польша и Украина. На Западе словно не видят: с точки зрения дипломатической стратегии Северная Корея – это «Грузия с ядерными амбициями», разве что хитрей и удачливей.
        Еще одна черта – «революция ценностей». Припомним, с чего начинали двадцать лет назад. В 1986–1987 годах советский лидер М.С. Горбачев сумел сказать, что все жители Земли имеют общий интерес – выживание, избежание общей войны. Это было поразительное и грандиозное психологическое открытие, благодаря которому ход истории на самом деле изменился, а ядерная война между СССР и США не состоялась. В этом уникальность заслуги первого советского президента.
        Последующие двадцать лет на Западе не уставали укорять Россию за медлительность в усвоении ценностей свободы, демократии и прав человека. Россияне в самом деле с трудом переориентировали себя. Но все же неотъемлемость свободы, демократии и индивидуальных прав прочно вошли в сознание большинства представителей молодого поколения наших сограждан. Более того, действующие руководители страны стали воспринимать эти ценности серьезно, даже отказываясь соглашаться с их интерпретациями в американском и «евросоюзовском» исполнении. «Суверенная демократия» – это вряд ли демократия либерального типа, но это, несомненно, демократия – хотя и с выраженной российской спецификой.
        Только сегодня это, может быть, не самое главное. Если не будет мира, то может оказаться, некому будет строить демократию. А после «пятидневки конфронтации» России и США из-за августовских событий 2008 года, похоже, мир гарантирован менее надежно, чем он был гарантирован, скажем, при М.С. Горбачеве.
        За два десятилетия похода за «освоение-усвоение» либерально-демократических ценностей значительная часть жителей Земли перестала по-настоящему дорожить миром и считать его фундаментальной и универсальной ценностью бытия. Люди во многих (преимущественно более богатых) странах ошибочно решили, что мир – неотчуждаемая данность. В атмосфере такого «самоубийственного бесстрашия» администрации Дж. Буша и пришла в голову бредовая и по сути антиамериканская идея уравнять ценность стратегических отношений США с Россией и Грузией.
        Революция ценностей и упоенность демократией «во что бы то ни стало» вылились в фетишизацию демократизации и оправдание практики использования демократических лозунгов для обоснования силового вмешательства США в любой точке мира. Идея демократии была подменена идеей демократической войны и произвола во имя демократии. Последняя потеснила идею мира, победа которой на рубеже 1980-х и 1990-х годов в сущности и позволила демократической идее победить, казалось бы, в планетарном масштабе. Последовал реванш силы. Мир на основе равновесия и взаимного учета интересов стал в начале 2000-х годов рисоваться ненужным анахронизмом.
        Деградация ценности мира была очевидна со времени нападения стран НАТО на Югославию в конце 1990-х годов на фоне событий сначала в Боснии, а затем в Косове. В России в те годы возникли серьезные опасения по поводу последствий нарастания воинственности Запада для дела международной стабильности и безопасности Российской Федерации. Отказ Москвы от обязательства «не применять ядерное оружие в качестве оружия первого удара», зафиксированный в Военной доктрине 2000 года, был сигналом недоверия России к стабильности ее международного окружения и роста подозрений в отношении военно-политических планов западных стран.
        События в сентябре 2001 года, военная акция США против талибов в Афганистане и спазматическое военно-политическое сближение России и США на почве совместного противодействия международному терроризму нейтрализовали на время тенденцию к отчуждению между Москвой и Вашингтоном. Новый импульс к сотрудничеству был настолько мощным, что Россия удержалась от прямой критики в адрес США во время нападения Соединенных Штатов и Британии на Ирак в марте 2003 года, хотя некоторые американские союзники по НАТО в лице Франции и Германии открыто осудили действия Вашингтона.
        За неполные восемь лет (с начатой в 1995 г. войны из-за Боснии до войны в Ираке) по инициативе США было начато четыре крупных вооруженных конфликта – в среднем по одному каждые два года. Два из них (в Афганистане и Ираке) продолжаются более пяти лет. Тенденция к произвольному применению силы в международной политике не ослабевает. Война становится не чрезвычайным событием, а «обычным» инструментом регулирования международной политики не только для великих держав, но и для малых и средних стран. Первые развязывают войны, вторые – успешно учатся управлять воинственностью первых.
        Великие державы не только «развращают» своим примером малые страны, но и сами «сползают» – не вполне это осознавая – к пройденным, казалось бы, уровням взаимоотношений. Плохо, но факт: нынешние политики в Америке и России не знают страха перед войной в той мере, которая была характерна для Д. Эйзенхауэра, Дж. Кеннеди, Н.С. Хрущева и Л.И. Брежнева. Иногда «понятийный кризис» страшней финансового.        В известном смысле российско-западные отношения вообще, и российско-американские в частности, «упали» ниже того уровня, на котором они были в годы «нового политического мышления» при всех слабостях этой концепции и противоречивости результатов ее воплощения на практике. Понятия демократии или ее отсутствия в условиях ядерной войны теряют смысл. Ситуация во время грузинских событий вернула нас к этой истине.
        В 1960-х годах американские теоретики К. Уольтц, с одной стороны, и К. Дойч с Д. Сингером – с другой, полемизировали по поводу того, какой мир стабильней и безопасней – биполярный или многополярный1. К. Уольтц, казалось бы, выиграл спор. На его стороне оказался исторический опыт: как он и прогнозировал, в биполярном мире не произошло ядерной войны. Но в мире, который анализировал американский классик, властвовали СССР и США, руководители которых, по предположению К. Уольтца, мыслили и действовали в целом рационально: они боялись войны и избегали ее, даже когда внешне вели себя воинственно. После Карибского кризиса 1962 г. были веские основания полагать именно это. Новая проблема в том, что поведение американской дипломатии в дни «пятидневной войны» в августе 2008 г. заставляют думать об эрозии такой рациональности.
        В нынешних условиях аналитику важно получить ответы на иные вопросы. Стабильным или не стабильным следует считать мир, в котором новые войны начинаются каждые два года? Рациональность или идеология в большей степени питает стремление США добиться военно-стратегической неуязвимости? Ответы не очевидны. Ясно, однако, что все семнадцать лет после распада СССР руководители США не видели перед собой ни одного «достойного противника» (терроризм не ставил под угрозу существование США) и привыкли к безнаказанности.
        В такой атмосфере складывалась «плюралистическая однополярность». США заняли в мире положение первой державы, но они действовали, по терминологии американского историка Дж. Айкенберри, «конституционно»2, в духе плюрализма, демонстративно советуясь с союзниками и даже с Россией по наиболее важным вопросам международной жизни, даже если не имели намерения всерьез учитывать возражения партнеров.
        США отстроили новую структуру мировой политики «под себя». Она давала Соединенным Штатом огромные преимущества, но она же подразумевала своего рода моральное обязательство Вашингтона реализовывать свое лидерство по принципу «управлять с согласия управляемых». После прихода к власти республиканцев в начале 2000-х годов США сами начали демонтировать такой механизм мирового регулирования, отказавшись от мысли согласовывать свои действия с международным сообществом – хотя бы в лице своих партнеров.
        Вехами саморазрушения «плюралистической однополярности» были прежде всего война в Ираке (2003), угрозы (тоже вопреки мнениям стран ЕС и Японии) применить силу против Северной Кореи и Ирана и, наконец, поддержка авантюры Грузии в Южной Осетии в августе 2008 года. Эрозия международного порядка выразилась в кризисе многосторонности, отказе Вашингтона от учета интереса других держав. В результате Россия с осени 2008 г. фактически перешла из позиции конструктивной оппозиции по отношению к США в мировой системе на платформу противодействия американской политике. Российские руководители с нажимом стали говорить о формировании глобальной многополярности.

2

        В такой постановке вопроса, правда, больше политической нагрузки, чем академической достоверности3. С точки зрения теории стабильности недостаток многополярности состоит в том, что ей присуща высокая степень автономии действий отдельных стран и связанная с этим анархия, хаотичность и непредсказуемость их поведения. Странам тяжелее договариваться и их крайне сложно заставить действовать согласованно.
        Теоретически вероятность войн в таком мире должна быть выше, чем в любом ином. Но практика 2000-х годов показывает, что в однополярном мире войны происходят даже чаще, чем они случались в годы многополярности – между мировыми войнами или на протяжении большей части XIX века после окончания в 1815 г. эпохи наполеоновских завоеваний. Похоже, «однополярность», скорее, генерирует нестабильность, чем ее ограничивает. Во всяком случае в рамках современной реальной однополярности не действует принцип «гегемонической стабильности» Гилпина-Кохейна4, теоретически предписывающий нарастание упорядоченности мировой системы в случае появления в ней единственной державы-гегемона.
        Хуже того: исходя из реальности придется признать, что – вопреки классическим представлениям – в условиях гегемонической стабильности источником нестабильности может быть сам гегемон – причем не его относительная слабость, как полагали пробовавшие рассуждать на эту тему П. Кеннеди и Т. Волджи5, а его превосходство, стремление к упрочению которого дестабилизирует мировую систему.
        Возможно и иное объяснение. Допустимо предположить, что на самом деле международная структура после 1991 г. не была однополярной, а представляла собой (и сегодня представляет) гибрид однополярности и многополярности с тенденцией перерастания первой во вторую. Но убедительней, кажется, другое. Однополярный мир существовал около 10 лет – с подписания в июне 1992 г. в Вашингтоне Хартии российско-американского партнерства и дружбы и провозглашения в сентябре 1993 г. в США концепции «расширения демократии» до начала войны в Ираке в 2003 году. В таком случае, «переход» от биполярности к однополярности занял всего около года – с первой (еще неудачной) попытки отстранить от власти М.С. Горбачева в августе 1991 г. до визита Б.Н. Ельцина в США в июне 1992 г. в качестве полноправного президента России.
        После этого Соединенные Штаты стали распространять влияние на все теоретически «нейтральные» пояса мира, страны которых или сами были склонны пойти под американское покровительство (Восточная и Центральная Европа), или не имели возможности противостоять давлению США с целью включить их туда (государства Арабского Востока). С 2005 г. массированная политическая экспансия США достигла зоны жизненно важных интересов России в странах СНГ.
        События вокруг Южной Осетии в 2008 г. знаменовали рубеж перерастания американской экспансии в квази-силовую форму. Впервые после распада СССР Вашингтон применил тактику использования ресурса третьих стран для дестабилизации российских границ.
        Ситуация усугубляется общемировым геоэкономическим и геополитическим сдвигом – смещением фокуса международной конкуренции с пространства Западной Европы, Балкан и Ближнего Востока на регион Центрально-Восточной Азии, сферу соприкосновения военных и экономических интересов России, Китая, Пакистана, Индии и Ирана. Соединенные Штаты строят собственную инфраструктуру политических отношений с государствами региона, пытаясь замкнуть двусторонние связи с отдельными игроками на многосторонний формат. По сути это означает, что наряду с существующей структуре многосторонних отношений с участием России в рамках ШОС, ОДКБ и ЕврАзЭс в этой части мира возникает система многосторонних контактов, замкнутая на США, но без российского участия.
        Формально и в ближайшей перспективе Вашингтон озабочен в основном обеспечением поддержки со стороны местных стран своих военных операций в Афганистане. Фактически и в долгосрочном плане речь идет о системе партнерских отношений Вашингтона с малыми и средними государствами. Американская дипломатия пытается переориентировать устремления этих стран с севера – на юг, с сотрудничества с Россией – на сотрудничество с южными соседями, но не со всеми, а только с теми, которые доказали свою приверженность союзу с Соединенными Штатами. На реализацию этой задачи США тратят значительные средства, благодаря которым программы сотрудничества малых и средних стран с Вашингтоном оказываются для них бесплатными или малозатратными и в этом смысле – весьма привлекательными.
        Российская дипломатия, в отличие от американской или «евросоюзовской», не имеет возможности предоставлять малым странам региона крупных экономических льгот. В итоге она проигрывает конкуренцию ЕС и США и не может затормозить процесс укрепления позиций западных стран в регионе. Если в ближайшие годы Россия не сможет мобилизовать дополнительные ресурсы на ускорение сотрудничества в ЕврАзЭс и ОДКБ, то вероятность центробежных тенденций в ее отношениях с малыми странами заметно повысится. Последние неизбежно (и в лучшем случае) вступят на «путь АСЕАН» – то есть изберут линию откровенного лавирования между Россией, Китаем, США и ЕС с преимущественным вниманием к более выгодным в экономическом отношении партнерам.
        В основе активизации усилий Запада по закреплению в Центральной Азии – экономическая прагматика, связанная либо непосредственно с освоением энергоресурсов Казахстана, Туркмении, а в перспективе – Узбекистана и некоторых других стран, либо с транспортировкой этих ресурсов к местам потребления или морским портам для последующего экспорта в западные страны.
        Речь идет о создании системы добычи и вывоза сырья без участия России, которая в этом смысле является главным конкурентом ЕС и США. Разрушение полумонополии России на роль главного действующего лица центрально-азиатской системы энергоснабжения – неотступная цель ЕС и США. Надо сказать, что КНР, при всей обостренности конкурентных чувств Китая в отношении Евросоюза и Соединенных Штатов, действует в регионе курсом, параллельным им. Пекин тяготит преобладающая энергополитическая роль России в регионе. Ее уменьшение выгодно Китаю, если ослабление позиций России будет идти параллельно с усилением позиций самого Китая, а не его американских и «евросоюзовских» конкурентов.
        Не впадая в «бред преследования», стоит все же отметить возникновение контура двойной геоэкономической конкуренции вокруг ресурсов «российских северов». В самом деле, с юга очевидно нарастание «запроса» на сибирские энергоносители со стороны Китая и Японии. Давление нарастает и с севера – США, Канада, Норвегия. Другие державы тоже начинают полускрытый спор с Россией и конкуренцию с ней за преимущественные права в возможном освоении ресурсов Арктики – включая ту ее часть, которая в отечественной науке и политике считается находящейся в границах полярных владений России.
        Российский «хартленд» сместился к Сибири и Арктике – это геополитическая и геоэкономическая данность. Ее осознание пришло в российскую элиту только при президентстве В.В. Путина. Но ни при нем, ни при новом президенте Д.А. Медведеве заметной переориентации приоритетов национального развития в соответствующем ключе не произошло.

3

        Тревожная черта современности – невосприимчивость американской элиты к критике извне, неспособность американцев к самоограничению военно-политических амбиций. В августе 2008 г. командование НАТО и российские военные впервые за 20 лет имели основания в практической плоскости рассматривать друг друга как потенциальных противников. Это колоссальный откат назад, связанный с региональными последствиями глобальной политики абсолютного военного превосходства США, которую с момента прихода к власти стала проводить администрация Дж. Буша-младшего. Ключевой вопрос – будет ли этот курс скорректирован администрацией Б. Обамы после января 2009 года, и, если нет, какой может быть оптимальная линия России в международной системе.
        С точки зрения возможностей для модификации линии международного поведения США администрация Демократической партии скована рядом устойчивых черт, которые приобрела американская внешняя политика за годы правления республиканцев. «Бушевцы» придали ей черты воинственности, непримиримости, бесцеремонности, вернувшись к образцам «политики большой дубинки» с той лишь разницей, что стали применять ее не к малым странам Центральной Америки, а ко многим странам мира.
        На уровне идеологии американская элита поменяла концепцию лидерства, с которой она выступала после 1945 года. В основе этой концепции была логика «управления с согласия управляемых». Следуя ей, например, администрации У. Клинтона в 1990-х годах терпеливо убеждали президента Б.Н. Ельцина в неизбежности изменений, которые США с опорой на НАТО проводили в мировом порядке и – что важно – в безопасности этих изменений для России. В Москве американским увещеваниям верили только отчасти, но вынужденно соглашались с тем, что, скажем, расширение НАТО не угрожало интересам России в ближайшей перспективе, а запас геополитической и собственно военно-оборонительной прочности потенциала страны достаточен, чтобы компенсировать те преимущества, которые приобретали для себя Соединенные Штаты в ходе мирового переустройства.
        При республиканцах американцы стали тяготиться церемониями. И К. Пауэлл, и К. Райс были больше политиками, чем дипломатами, «людьми действия», а не переговорщиками. «Микроидеология» команды Дж. Буша их к этому побуждала: принцип «разрешительности», «свободы рук» (laissez-faire) республиканцы возвели в абсолют, придав ему собственную интерпретацию.
        В классических трактовках этот принцип означал свободу действий суверенов во внутренней политике и самоограничение во внешней. Страна была вольна у себя внутри делать все, что угодно, за вычетом того, что явно угрожало безопасности других стран. При Дж. Буше-мл. сомнению был подвергнут сам суверенитет всех стран, за исключением США. Американцы присвоили себе право судить о внутренней политике иностранных государств. Но не это было самым опасным. США при республиканцах присвоили себе право нападать на страны, внутренняя политика которых им не нравилась, а внешняя казалась антиамериканской. Не удивительно, что антиамериканские настроения с конца 1990-х годов были одной из самых типичных черт мирового политико-психологического климата. В мировом «рейтинге неприятия» раздражение против США шло сразу после страхов, которые жители Земли испытывают перед террористами.
        Концепции «смены режимов» (условно датируется выступлением Дж. Буша перед Конгрессом 29 января 2002 года), «упреждающих ударов» (выступление Дж. Буша в Военной академии Вест-Пойнт 1 июня 2002 года) и «принудительного разоружения» (выступление Дж. Буша в Национальном университете обороны Вашингтона 11 февраля 2004 года) администраций Дж. Буша были построены на идее легализации, придания статуса международно-правовой нормы, прецедентов вооруженных интервенций США в случаях, когда американская администрация находила это нужным и неопасным для Соединенных Штатов.
        Обе концепции соответствовали логике односторонних действий, действий, не согласуемых ни с ООН, ни с союзниками по НАТО. В 2000-х годах в отношении недавних партнеров, вроде России или Китая, США также стали избирательно применять термин «партнерство». Идею мирового лидерства республиканцы облекли в форму абсолютного, даже «абсолютистского», лидерства на основе национального интереса и односторонних решений. «Авторитарность во имя всемирного торжества демократии» – примерно таков смысл идеологического переворота, произведенного республиканцами.
        На уровне региональной политики США произошел окончательный сдвиг от европейского приоритета и военного присутствия в Западной Европе как основного рычага обеспечения интересов США в Западной Евразии. Территория стран «материкового ядра» Евросоюза стала казаться для Вашингтона менее надежной, а главное – менее необходимой опорой для проецирования американской военной мощи в Евразии. «Старая Европа» оказалась в тылу американских долгосрочных интересов, которые сместились на восток – к месторождениям восточного побережья Каспия и Кавказу как потенциальной транзитной зоне их доставки в западном направлении.
        В 2007 г. американское руководство приняло «двуединое» решение в сфере энергетической безопасности. С одной стороны, провести в стране долговременные реформы с целью уменьшения зависимости от потребления углеводородов вообще, и их импорта с Ближнего и Среднего Востока в частности. С другой – приобрести доступ к новым источникам поставок энергоносителей как минимум до тех пор, пока США не почувствуют себя готовыми к свертыванию потребления традиционного энергетического сырья вообще6. Каспийский бассейн кажется потенциально новым источником такого рода.
        Соответственно, для США важнее оказались не «тыловые» Франция, Германия, Бенилюкс и Италия, а «пограничные» Польша, государства Прибалтики и те потенциальные участники НАТО, которые в ближайшие годы американская дипломатия намерена продолжить отрывать от СНГ и – в более широком смысле – от влияния России. В таком раскладе «старая Европа» для администрации Дж. Буша была «нетто-пассивом». От нее не ждали, и даже не очень хотели ждать, поддержки и помощи. Главное, чтобы Париж, Берлин и Рим не мешали американской дипломатии в осуществлении ее планов, для которых у США имелось достаточно ресурсов самостоятельного действия. В этом смысле «старой Европе» в американской стратегии отводилась роль, кое в чем схожая с Россией.
        Другое дело – Европа «новая». Небольшие, ни в каком смысле не насытившиеся, слабые и полностью зависящие от иностранной поддержки, эти государства безропотно ориентировались и переориентировались в международных делах на того, кто помогал им больше. В военнополитической сфере вопрос «кто именно» не возникал. Никакое сотрудничество в рамках ЕС не могло и не может сравниваться с тем мощным потоком помощи, который течет в «страны-новобранцы» НАТО из США. Соответственно, в рамках Евросоюза центростремительным импульсам из Брюсселя весьма сложно перебороть те центробежные тенденции, которые объективно стимулируют США своей прямой помощью проамериканским правительствам стран Восточной и Центральной Европы «в пику» Европе Западной.
        «Новобранцы» ЕС и НАТО оказались «снова в цене». Их земли – платформа для броска к Каспию, а потом – к Китаю. Россия в этом раскладе занимает непривычное для нее промежуточное место: США хотят или «перешагнуть» через нее, или «обтечь» российские земли с юго-запада (со стороны Украины) и юга (государства Закавказья).
        Может быть, американские ракеты и не перенацелены снова на Россию. Не похоже, чтобы США стремились к прямому военному столкновению с ней. Проблема в другом. Вашингтон хочет от России такой же пассивности, как и от «старой Европы». Пусть Москва не хочет помогать Соединенным Штатам приобретать новые геополитические преимущества в Черноморско-Каспийском поясе. В Америке это поймут. Американцам было бы достаточно и того, чтобы Россия не мешала им. Но именно на это Москва и не соглашается, это уже слишком опасно.
        Прямое назначение американской системы ПРО в Восточной Европе, возможно, мешать Ирану. Но ее побочное предназначение – ограничить возможности России оказывать военно-политическое воздействие со стороны «тыла», которым может оказаться Россия для США в случае закрепление Соединенных Штатов на Каспии, в Закавказье и Центральной Азии.
        Европейская Россия перестает быть для США первоочередным приоритетом. Американские интересы в самом деле смещаются к югу и юго-востоку от Москвы, Нижнего Новгорода, Волгограда и Астрахани. Способность России ограничивать или облегчать доступ Запада к каспийским энергоресурсам – решающий фактор формирования политики США в отношении Москвы. Ключевой мотив Запада в этом – играть на уменьшение роли России. В этом ЕС и США едины, расходясь в тактике реализации задачи.
        Может быть, это не новое издание сдерживания. Но это очень похоже на «принуждение к партнерству» – идею, аналогичную идее «принуждения к миру» и ей родственную. В этом смысле существует, полагаю, неформальная «американо-еэсовская» политическая коалиция, которая при Б. Обаме может перерасти и в дипломатическую. Этот вектор американской политики уже кристаллизовался, если не вполне затвердел, и убедить США выйти за его пределы будет крайне сложно – так же, как самой России будет сложно смириться с тем, что США и Запад не считаются с ее интересами на ее собственных государственных рубежах.
        Компромисс с США в таких условиях возможен на основе отказа либо Вашингтона от планов «освоения» зоны пограничных с Россией малых и средних государств, либо самой России – от попыток сохранить особые отношения с этими государствами и соответствующие обоюдные привилегии для себя и самих этих государств.
        Россия при этом считает себя вправе возмутиться и начать противодействовать экспансии США. Соединенные Штаты – пользуясь правом более сильного – полагают естественным регулировать свою экспансию по своему усмотрению. В таком контексте всплеск противостояния из-за Грузии в августе 2008 года – не случайность, а результат встречной эскалации противоречий, которые нарастали с момента первого расширения НАТО – к войнам НАТО против Югославии, а затем – к «цветным революциям» в СНГ и «грузинской авантюре».
        Китай в такой ситуации предстает в выигрышной позиции. Китайские руководители продолжают подчеркивать свои разногласия с Вашингтоном, прежде всего по вопросу о Тайване и в целом по международной политике, в которой американская администрация считается с Пекином так же мало, как с Россией или ЕС. Но при этом между КНР и США довольно быстро складывается позитивная экономическая взаимозависимость, которая никак не формируется между США и Россией.
        От Москвы в Вашингтоне, образно говоря, хотят одного: чтобы она перестала влиять на мировую политику. США не хотят экономической (энергетической) войны с Россией, но они не заинтересованы и в экономическом сотрудничестве с ней.
        Международное влияние КНР вызывает в Вашингтоне тревогу и раздражение. Но в Америке хотят экономического партнерства с Китаем – дешевых и качественных китайских товаров, китайских заказов на закупки в США дорогостоящего промышленного оборудования, льгот для американских инвестиций в КНР. Бум критических публикаций о Китае, характерный для прошлого десятилетия, в США закончился. Американцы стали писать о КНР прагматичней. Китай не кажется другом США, но снова стал казаться американцам менее вероятным препятствием для экспансии США в Евразии, чем Россия. Нарастание российско-американских противоречий и вероятность их перерастания в традиционное противостояние выгодно Китаю.
        Для внешней политики Б. Обамы возможны как минимум два пути: «авторитарный» – через сохранение примата силовых действий и односторонности или «конституционно-монархический» – через возвращение к тактике согласованных акций с Евросоюзом на базе возобновления теоретических построений в духе «мирового демократического общества» и примата «силы на базе права».
        Вероятнее, что демократическая администрация попробует идти вторым путем, тем более что следование им будет предполагать не столько отказ Б. Обамы от постулатов Дж. Буша, сколько приращение усилий с целью убедить «старую Европу» в готовности Вашингтона учитывать ее интересы и не спекулировать на разногласиях между востоком и западом Евросоюза.
        Демократы порицали республиканцев за нежелание уважать мнение Франции и Германии. Считалось, что «бушисты» грубо и без необходимости злоупотребляли игрой на внутренних противоречиях в Евросоюзе между его старыми и новыми членами. Теперь Б. Обама находится в удобном положении, чтобы выказать подчеркнутое уважение Парижу и Берлину и вернуть потерянную в 2003 г. степень доверия между США и западноевропейскими материковыми странами. Такой маневр, походя, позволил бы Б. Обаме деликатно оттеснить Францию от роли полугласного посредника в отношениях между Россией и Западом, которую та сохраняет и хочет, кажется, сохранять с момента «грузинского инцидента». Но в целом задача США – вытянуть ЕС на позицию совместного американо-еэсовского противостояния России.
        Вероятно, Б. Обаме придется думать над прекращением региональных войн. Если он преуспеет, то окажется, что впервые в новейшей истории из военной авантюры Соединенные Штаты вывели демократы. До сих пор демократическая партия втягивала страну в войны, а прекращали их республиканцы. Теперь партии словно поменялись ролями.
        Американских солдат придется выводить из Ирака и Афганистана, даже если не будет стопроцентных гарантий того, что в обеих странах после ухода американцев сохранятся проамериканские режимы. Но какие-то гарантии, пусть ненадежные, придется вырабатывать – если, конечно, скажем, в Афганистане вместо затухания, не начнется эскалация конфликта. Строго говоря, если выбирать между ненадежными гарантиями и перспективой разрастания войны, американцам разумней выбрать гарантии. Впрочем, для России и ее центрально-азиатских союзников могло быть выгодным обратное.
        Скорее всего, идеологизация внешней политики США сохранится и при новом президенте. Она, впрочем, началась еще при У. Клинтоне. Республиканцы лишь довели ее до крайности, придав более выраженное военное измерение. Поэтому, вероятно, преследование «политических иноверцев» за пределами своей страны американцы не прекратят и при Б. Обаме. Стало быть, не переведутся желающие стать или прослыть политическими единоверцами демократов в Старом Свете – Восточной Европе и поясе стран СНГ.
        Другое дело, что демократы-«обамовцы» погружены в аферы нефтяного бизнеса меньше, чем республиканцы-«бушисты». Возможно, и в СНГ они смогут умерить страсти по форсированному и «почти любой ценой» включению Каспия и черноморско-каспийских стран в сферу военно-политической ответственности США и НАТО.
        Зато от «обамовцев» уместно ожидать переноса акцентов на «завершение незавершенной майданной революции» в Киеве. Идеалом вашингтонских стратегов остается антироссийская ориентация бывших республик СССР, с единственной, но важной оговоркой с учетом опыта Грузии: если такая ориентация не угрожает втягиванием США в силовые авантюры малых стран по соседству с Россией.

4

        Мировой кризис бьет по всем странам, но Америке он выгоден не меньше, чем, например, странам БРИК, в группу которых входит и Россия – просто потому, что по этим странам он, кризис, ударит сильнее сообразно тому, насколько накопленный запас прочности у их экономик меньше, чем у американской. Если это предположение справедливо, то внешнеполитический ресурс политики сопротивления посягательствам США у России окажется меньше, чем это ожидалось еще два или один год назад.
        Можно сказать иначе: политической воли в России больше, чем ресурсов для ее осуществления на мировой арене. Россия – в отличие от Китая – отвыкла от рискованной внешней политики. Элита привыкла ее бояться. Для этого есть много причин: в России накоплен опыт страшных потерь от больших войн, а идеология и психология самопожертвования скомпрометирована разочарованием в советском строе, который на этой идеологии и психологии стоял.
        Между тем США – против больших стран вообще, и против сильной России в частности. Американцам легче иметь дело с малыми и средними государствами. Вот почему антироссийские интенции США более фундаментальны, чем хотелось бы думать. Вопрос о мере взаимного отчуждения между Россией и США снова перестал быть праздным. Уровень политико-психологической враждебности между двумя странами выше, чем он был в конце 1980-х. Ее уже не списать на «происки советской пропаганды».
        В мышлении российской и американской элит исчезает психологический барьер против войны. В прошлом веке он определялся страхом перед взаимно гарантированным уничтожением и культурой «ядерного табу». Сегодня эта культура находится в стадии исчезновения. Стабилизирующая роль страха уменьшается, а стабилизирующая роль общих интересов так о себе и не заявила. Попытки США вернуться к ситуации военно-стратегической неуязвимости, которая существовала для Соединенных Штатов до 1957 года – времени создания межконтинентальных баллистических ракет в СССР, воспринимаются в России как угроза ее национальной безопасности.
        Подобно французским стратегам 1960-х – 1970-х годов, российские военные вынуждены думать в духе генерала Ш. де Голля: России не надо воевать на уничтожение с США, но ей надо иметь потенциал нанесения неприемлемого ущерба Соединенным Штатом при помощи ответного удара в случае, если конфликт с этой страной все-таки окажется неизбежным. В такой ситуации разговоры о совместной борьбе с терроризмом или сотрудничестве в упрочении нераспространения ОМУ перестают быть первостепенными.
        Повестка дня улучшения отношений с Западом видится более архаичной. От лозунгов партнерства важно вернуться к идеям мирного сосуществования. Актуально подписание «Хельсинки-2» – юридически обязывающего договора об основах отношений между европейскими странами, в основу которого легли бы принципы Заключительного акта СБСЕ 1975 г. с поправками на те изменения, которые произошли в европейских реалиях. По-видимому, такой договор или приложения к нему должны были бы содержать условия применения между европейскими странами мер доверия, отсутствие которых отравляет атмосферу в западной части Евразийского материка.
        Наконец, необходимо вернуться к практике регулярного проведения консультаций между Россией и США (а возможно, и между Россией и наиболее авторитетными странами зарубежной Европы) по вопросам ситуаций в третьих странах – крупных, малых и средних. В первую очередь речь идет о необходимости воссоздать механизмы, которые позволяли ли бы наиболее сильным державам проводить между собой срочные консультации в случаях возникновения угрозы конфликтов с участием третьих стран в той или иной части мира. Опыт таких соглашений в начале 1970-х годов имелся, но он был раньше времени забыт.
        Реалии 2000-х годов показали, что даже при современных средствах ведения войны «войны без оккупации» (первая война в Персидском заливе, Босния) позволяют добиваться только ограниченных политических целей. Для более радикальных задач США применяют сочетание «техногенных войн» с «классической» оккупацией (Косово, Афганистан, Ирак). Фактор контроля над территорией, земным пространством не утратил, очевидно, своего значения.
        «Революция в военном деле» не отменила угрозу столкновения между наиболее крупными державами и не «упразднила» ядерную войну. Представление о неприемлемости атомного конфликта как инструмента решения международных споров было в огромной степени феноменом культуры и политической психологии прошлого века. Эрозия этой культуры возвращает мир к необходимости теоретического анализа вероятности войн между большими державами, в том числе применительно к отношениям в «пятиугольнике» между США, Россией, Китаем, Индией и Пакистаном.

* * *

        Главная проблема российско-американских отношений – отсутствие сотрудничества в решении конкретных вопросов. США хотят от России бездействия, а она этого бездействия не желает и не может себе позволить, глядя на то, что происходит в приближенных к ней странах. Из Москвы кажется, что США приступили к разрушению сферы жизненно важных интересов России на ее границах. Самая сложная ситуация за историю существования США и России.
        Все проблемы российской внешней политики – внутри России. Если мы не приобретем экономического могущества и способности влиять с его помощью на мышление американцев, мы не сможем заставить их уважать российские интересы. Военная мощь – важный, но, скорее, остаточный элемент силы России. Американские правители должны понимать разрушительность прямого столкновения с Россией. Но не менее важно дать им основания убедиться в привлекательности экономического взаимодействия с ней. Это кажется сверхзадачей. Но от ее решения зависит мирный или иной характер российско-американских отношений.
        Если возвращение к приоритету ценностей мира и стабильности как противовеса приоритету демократизации мира любой ценой можно было бы назвать «контрреволюцией ценностей», то слово «контрреволюция», думаю, для многих жителей Земли сегодня обрело бы несомненно положительный смысл.

 

Примечания


      1
См. подробнее: Богатуров А.Д. Динамическая стабильность в международной политике // Очерки теории и прикладного анализа международных отношений. М.: НОФМО, 2002. С. 161-164. Книга доступна на сайте НОФМО (http://www.obraforum.ru).
      2
Богатуров А. «Конституционный кризис» в мировой политике // Космополис, 2003, № 2; Ikenberry G.J. After Victory. Institutions, Strategic Restraints, and the Rebuilding of Order After Major Wars. Princeton: Princeton University Press, 2001.
      3
Интеллектуальной реакцией на двусмысленность ситуации стала формула многополярности, предложенная в 2008 г. академиком Е. Примаковым: «Современный мир является многополярным, но США занимают в нем особое место».
      4
Теория «гегемонической стабильности» была сформулирована американскими учеными Робертом Гилпиным и Робертом Кохейном в 1980-х годах – сначала применительно к сфере мировой экономики. Позднее ее постулаты стали прилагаться к международным отношениям в целом. На русском языке разбор их построений дан в упоминавшейся выше работе: Богатуров А.Д. Динамическая стабильность в международной политике. Там же приведена библиография публикаций обоих американских ученых.
      5
Kennedy P. The Rise and Fall of the Great Powers. Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. New York: Random House, 1987; Volgy Th.J., Bailin A. International Politics and State Strength. Boulder: Lynne Rienner, 2003.
      6
President George W. Bush. State of the Union 2007. Washington, D.C., January, 23, 2007 (http://www.whitehouse.gov/news/releases/ 2007/01/20070123-2.html).


HTML-верстка А. Б. Родионова
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015