Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
   Persona grata

Simonia, фото


Нодари Симония:

«МОЙ МАРКСИЗМ – 
ЭТО НЕ МАРКСИЗМ
СОВЕТСКИХ УЧЕБНИКОВ...»

        Нодари Александрович Симония на наших политологическом и востоковедном небосклонах – фигура особая. Теоретиков всегда немного, теоретиков-востоковедов – того меньше. Между тем именно теоретическое востоковедение в принципе лучше всего приспособлено для осмысления и объяснению «феномена России» – невместимого, как подтвердил опыт последних пятнадцати лет, в аналитические паттерны классических европо- и американоцентричных политических учений. Отсюда – возвратный рост интереса к теоретическим трудам Н.А. Симонии, который в 70-х и 80-х годах прошлого века посредством творческого переосмысления марксизма создал «работающую» матрицу анализа взаимодействия «изменчивости» и «устойчивости» в процессах политических трансформаций. «Доводка» и адаптация этой матрицы к условиям и материалу современности занимает умы серьезных аналитиков и сегодня.
        Н.А.Симония родился в 30 января 1932 г. в Тифлисе (Тбилиси). В 1950-м поступил в Московский институт востоковедения. Но прежде чем он успел его закончить, этот институт в 1954 г. был присоединен к Московскому государственному институту международных отношений (МГИМО) МИД СССР. В итоге Н.А. Симония получил диплом МГИМО, аспирантуру которого и закончил в 1958 году. Следующие 30 лет своей карьеры (от младшего научного сотрудника до заведующего отделом) он провел в Институте востоковедения АН СССР. В 1958 г. защитил кандидатскую диссертацию, а в 1974-м – докторскую.
        В 1988 г. по приглашению почти всесильного уже тогда академика Е.М. Примакова, бывшего директором Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, Н.А.Симония перешел на должность заместителя директора ИМЭМО и через два года был избран (1990) членом-корреспондентом АН СССР. В 1997 г. он стал академиком, а еще через год (1998) – академиком-секретарем Отделения проблем мировой экономики и международных отношений РАН, оставаясь заместителем директора ИМЭМО. С 2000 г. Н.А. Симония – директор ИМЭМО РАН, головного научно-исследовательского учреждения по современным проблемам мировой экономики и международно-политическим вопросам.
        Им написано 17 книг и сотни статей и разделов в коллективных трудах. Многие работы переведены на европейские и восточные языки. Среди них самые известные теоретические работы – авторская монография
«Страны Востока: пути развития» (М.: Главная редакция восточной литературы, 1975), коллективная работа «Эволюция восточных обществ: синтез традиционного и современного» (отв. ред. Л.И. Рейснер, Н.А. Симония. М.: ГРВЛ, 1984), монография «Город в формационном развитии стран Востока» (отв. ред. Н.А. Симония. М.: ГРВЛ, 1990), а также монография о советской России «Что мы построили» (М.: Прогресс, 1991).

        17 февраля 2005 г. Н.А. Симония принял главного редактора журнала «Международные процессы»» А.Д. Богатурова, и между ними состоялась следующая беседа.

        А.Б. Нодари Александрович, вот уже около пятнадцати лет в мировой политической науке идет довольно оживленная полемика по вопросу о глобализации. В значительной части эти борения касаются двух важнейших мировых трендов – модернизации и вестернизации. Вы фактически являетесь сегодня в России признанным главой школы теории модернизации и одним из крупнейших в мире специалистов по этой проблематике. Как вписываются в контекст модернизации и вестернизации те преобразования, которые так болезненно и не во всем удачно проводятся в современной Росcии?
        Н.С. Повторю то, что не переставал говорить всегда: вестернизация как теория и политика, на мой взгляд, потерпела полное поражение. Не она определила характер тех преобразований, которые реально происходили и происходят в странах за пределами географической зоны «ядра» западной культуры.
        В 1984 г. мы с группой коллег опубликовали (переведенную впоследствии на английский язык и выпущенную в США) книгу «Эволюция восточных обществ: синтез традиционного и современного». В этой работе на огромном фактическом материале было показано: под внешним, иностранным влиянием происходит в лучшем случае «синтез», то есть соединение «местного» и «пришлого». Причем сначала это протекает в форме объединения западных и незападных социальных явлений и институтов, а только потом – их внутреннего содержания.
        Характер протекания подобных процессов и их результативность зависят от того, в какой пропорции сочетаются местные и привнесенные явления, насколько талантливы лидеры, которые проводят реформы, в какой степени сами преобразования подготовлены предшествующим этапом развития соответствующей страны, например, если этот этап был колониальным. Не всем государствам «повезло» быть британскими колониями. Обратите внимание: на путь демократизации (как одной из форм политической модернизации) встали в первую очередь бывшие части Британской империи. Это не значит, что все британские колонии начали строить демократию, но все молодые государства, которые стали ее строить, оказались бывшими владениями британской короны. Исключение составляют только Филиппины, воспринявшие демократические традиции от Соединенных Штатов Америки, колонией которых они были. Все остальные колониальные державы – Франция, Голландия, Португалия – оставили после себя в бывших колониях военные или гражданские авторитарные режимы. А вот те, кому повезло больше, смогли быстро переодеться в «западный костюм», но сумели прошить его нитками традиционного, поэтому он на них и не расползся. И только потом началась медленная и постепенная содержательная трансформация.
        К примеру, только в последнее десятилетие демократия в Индии начинает становиться демократией в «западном» понимании. А ведь долгие предшествовавшие десятилетия в этой стране чисто внешне существовала парламентская форма правления: на самом деле сохранялось доминирование одной партии, которая была связана с населением весьма специфическими по своему характеру связями. Их можно назвать «бартерными». Лидеры правящей партии сговаривались с руководителями местных общин о своеобразном обмене: местные вожди каст или иных общин гарантировали партии голоса «своих» членов, а партия обещала в случае победы на выборах построить в соответствующей местности дороги, мосты, вырыть колодцы и т.п. Назвать все это демократическим волеизъявлением трудно. Но такой механизм вполне успешно работал много десятилетий, пока, наконец, в Индии не начала складываться реальная, а не формально «наструганная» многопартийность.

        А.Б. А разве это все-таки не вестернизация?
        Н.С. Нет, это модернизация, но не вестернизация, так как изменения в обществе не сопровождаются его уподоблением Западу. Восточные общества меняются – Китай, Япония, Южная Корея, Малайзия, Сингапур, даже Таиланд. Но их модернизация не идет в форме вестернизации – вот что важно. И далеко не везде модернизация сопровождается демократизацией. Получается, демократизация – важнейшая составляющая вестернизации, но не обязательный элемент модернизации. На деле «модернизационные» реформы во всех перечисленных странах проводились без демократизации.
        На Западе демократия была органичным продуктом экономического развития, а не его инструментом. Причем само формирование демократии было длительным. Британии понадобилось около 280 лет с момента Великой английской революции (1640-1689), чтобы лишь в начале ХХ века приобрести черты подлинной демократии, да и то за вычетом «женского вопроса», то есть официального предоставления равных прав женщинам.

        А.Б. А как все это относится к нашей стране? Россия в Вашей «системе координат» – это Запад или Незапад?
        Н.С. Без всякой политической корректности отвечу: Россия – евразийская страна. Это не Запад. Но это и не Азия. Мир многоцветен, а жесткое деление «Запад-Незапад» кажется мне слишком одноцветным. В мире много переходного – оттенков, ступеней.
        Россия – во всех отношениях переходная страна. Она всегда тянулась к Западу, но ее саму всегда тянула в сторону «махровая азиатчина». В. Ленин это не сразу стал понимать. Он был не достаточно глубоким марксистом и поэтому игнорировал или не понимал смысл предшествующих этапов развития Российской империи. Вот откуда взялся явный утопизм его книги «Развитие капитализма в России». Только захватив власть в 1917 году, Ленин стал размышлять над тем, что такое наша «азиатчина».
        Спустя много лет, Е. Гайдар и А. Чубайс тоже этого не поняли, да они и не попытались понять. Как человек и гражданин я со всей определенностью плохо к ним отношусь: они разорили отечественную науку. Но в то же время как ученый понимаю: в 1990-х годах реформы в России не могли принести ожидавшихся результатов, так как они были не подготовлены предшествующим развитием страны. Ведь в России не только никогда не было «нормального капитализма», в ней никогда не было даже «нормального феодализма».
        Дело не в том, что Россия «просто отстала» от Франции или Британии на столько-то десятилетий или веков, и ей поэтому нужно просто их «догнать» по шкале времени. Дело в том, что даже сам российский феодализм принадлежал к совершенно иному типу, чем феодализм французский. Франция была страной классического европейского феодализма, в ней между сеньором и вассалом существовали договорные отношения – это было главным. В российском «крепостном феодализме» ничего подобного не было и быть не могло. В России крепостной крестьянин никаких прав не имел, он не имел права на гордость, права хотя бы возмутиться, не говоря о том, чтобы взывать к справедливости.
        В российской истории имело место «искажение феодализма». В Западной Европе главную роль в формировании общественных отношений современного типа сыграли города, которые возникали вокруг замков или монастырей. Эти города прежде всего были центрами ремесел, то есть производственными узлами.
        В России в таком смысле городов вообще не было. Русские города вырастали как чисто военные поселения, форты, крепости. До того, как при Петре Первом были построены дворцы в Санкт-Петербурге, русские цари вместе со своим войском непрерывно переезжали из одного военного лагеря в другой. Вот эти укрепленные временные войсковые стоянки и были русскими городами.
        Такая же хитрая «игра в слова» сохраняется в нашей литературе и вокруг понятия «мануфактура». Пишут, что при Петре Первом возникли российские мануфактуры, но не уточняют их политэкономического характера. Российская «мануфактура» – не ячейка капитализма, а чисто крепостное производство. Оно основано не на наемном труде, а на рабском. Крестьян просто приписывали к заводчикам, и они на них работали.

        А.Б. А как Вы объясняете все эти «искажения» нормальных моделей? Отчего в России «все не так» – дело в культуре?
        Н.С. Я в этом смысле – поклонник Ключевского, читал его в свое время запоем. Все уходит корнями в тот момент истории, когда славянские народы Киевской Руси были вынуждены отступить на север – в леса и болота, где впоследствии возникли Москва, Ярославль, Суздаль. Это тогда русские люди, как отмечает Ключевский, стали угрюмее, недоверчивей и подозрительней. С тех пор они и стали тянуться к централизации, думая, что она сможет защитить их от кочевников с востока. Думаю, Ключевский был «стихийным марксистом» – очень думающий серьезный историк. Он не отрывается от земли, природных условий, психологии народа. Это не просто болтовня о соотношении базиса и надстройки.

        А.Б. Вы говорили, что считаете Россию переходной страной. Значит ли это, что Вы разделяете постулаты транзитологии?
        Н.С. Я думаю, что Россия развивается в рамках модели «догоняющего развития». Но я не имею в виду, как уже говорил, догоняющее развитие в прямом смысле: России не суждено догнать Францию или Британию в беге по шкале времени. Она никогда не повторит этапы развития Западной Европы. «Прошлое Европы – это не есть будущее России». Говоря о догоняющем развитии, я имею в виду, что Россия должна встать вровень с другими ведущими странами мира – и в этом смысле их, так сказать, догнать. Россияне хотели бы жить не хуже американцев. Но это не значит, что россияне хотят жить так, как живут американцы. Догнать по уровню, но остаться самим собой.
        Не будем забывать: став независимым, Восток приобрел возможность активно влиять на Запад. Дело совсем не в моде на японские и китайские рестораны в США и России. Куда показательней такой факт: по данным французской печати, около 80 тыс. этнических французов сегодня приняло ислам. Часть из них стало участвовать в работе радикальных мусульманских группировок, подозреваемых в связях с террористами. Сходные явления мы наблюдаем и в России.
        В нашей стране такое можно понять: обстановка упадка морали, экономические трудности. Человек, ищущий лучшего, случайно наталкивается на проповедника ислама, который может произвести на него впечатление разговорами о чистоте духа и нравственности. Менее понятно, отчего такое происходит в благополучной Франции. Но факт есть факт.

        А.Б. Последние годы были временем всеобщего разочарования в марксизме как аналитическом методе. Но Вы никогда не скрывали, что Вы марксист. Что самому Вам кажется в этом учении методологически значимым?
        Н.С. В 1991 г. я сдал в печать книгу «Что мы построили?». Она была уже набрана, когда 19 августа 1991 г. я узнал из теленовостей о попытке государственного переворота в Москве. Тогда я подумал, что М. Горбачева могли арестовать в Форосе или даже он мог погибнуть. Я сразу позвонил в издательство «Прогресс» его директору А. Авеличеву и главному редактору Б. Орешину, попросив их задержать на несколько дней ее выход. Я решил добавить на ее титульный лист посвящение М. Горбачеву.
        В той книжке, думаю, мне удалось показать, как сильно в СССР был искажен марксизм. К тому времени я прочитал все 55 томов сочинений В. Ленина, 46 томов К. Маркса и Ф. Энгельса, а также все труды И. Сталина. Сравнив их между собой, я показал, что у Сталина нет ничего от марксизма, кроме марксоподобной словесной шелухи. Но именно «по Сталину», а не по кому-то другому были написаны все советские учебники! В том числе и учебники, по которым училось и Ваше поколение!
        Про себя я мог уже с уверенностью сказать: мой марксизм – это не марксизм советских учебников. В 1975 г. мне удалось опубликовать книгу «Страны Востока: пути развития», за которую меня потом пять лет не выпускали за границу и ругали «антимарксистом», «троцкистом» и «меньшевиком». В той работе я показал, что социализма в СССР фактически не построили, а то, что существовало в реальности, не соответствовало марксовым представлениям о социализме.
        Я ценю Маркса, но не переоцениваю его. Он сам себя не переоценивал. Он не говорил, что изобрел всеобщую теорию развития. Он изучил только Европу и сделал очень много для понимания европейского опыта. Главное, он показал, что капитализм самопроизвольно развивается в направлении социализма. Другое дело, что не ясно, когда он разовьется, и можно ли строить социализм в одной стране. Он ошибался, переоценивая уровень развития капитализма. Но уже выводы позднего Энгельса звучат гораздо точнее. Он дожил до монополий и показал, что частнокапиталистическая модель капитализма не универсальна. Происходит гигантское расширение сферы непосредственно общественного труда. В советских учебниках это трактовали как простую национализацию, чтобы «обосновать» построение «социализма» в России.
        При этом революции – не главное. Они только подталкивают объективные процессы, когда старая надстройка начинает сопротивляться. Сначала верхушка проводит сама новации, а потом пугается их последствий и начинает сама против своего же детища выступать. Революция не инструмент преобразований. Это Сталин придумал, будто бы надо захватить власть, чтобы с ее помощью проводить социалистические преобразования.
        Мне нравится формационная теория, но не в примитивной трактовке. То есть я не имею в виду последовательную смену формаций в каждой отдельной стране.
        Вторая важная вещь у Маркса – азиатский способ производства. Он показал, в чем отличие Китая, Индии, Индонезии от европейских стран. Дело в ином типе восточной общины. Община на Западе дала возможность развиться противоречиям внутри общества, возникнуть партикулярной семье. Община на Востоке была коллективисткой. Крестьянские находились под непосредственным руководством императора. Между императором и общиной – государственная бюрократия. Западная община была гораздо динамичней. Поэтому на Востоке не было феодализма европейского типа.

        А.Б. А как это помогает понять происходящее в России?
        Н.С. В России не удалось реализовать проект «позитивного бюрократического капитализма», который вывел Японию на второе место в мире по экономической мощи. Такой же капитализм поднял из нищеты Южную Корею, которая в 40-х годах прошлого века была бедней, чем Индия. Позитивный бюрократический капитализм развился не из недр общества, а был результатом политики сверху и заимствования из-за рубежа. Верхушка сначала принимает общую формулу капитализма, а потом навязывает его сверху, сочетая с местными традициями. Авторитарные режимы использовали эту «позитивную бюрократию», которая была отчасти коррумпированной, но одновременно и патриотичной. Именно патриотичность и дисциплинированность бюрократии делали ее эффективной. Бюрократы строго подчинялись стратегии верхушки.
        В России получился худший вариант, похожий только на Индонезию. Некомпетентное руководство, харизматический популистский лидер (Сукарно в этом смысле куда мощнее Ельцина), отсутствие сильной власти. На фоне слабой власти бюрократия распускается и перестает следовать стратегическим установкам высшей власти.
        В Японии и Южной Корее бюрократия была только инструментом. В парламенте Южной Кореи никогда не было делегатов крупного капитала. Там заседали юристы, журналисты. Сами богатые люди не писали законы, как у нас. Там капиталисты работали на себя и на страну. А в России – только на себя, за что их сегодня пытаются репрессировать, например, взимая недоимки.

        А.Б. А почему наша элита непатриотична? В самом деле, ведь российская интеллигенция продолжает немного стыдиться своей «российскости», у нас стыдятся быть патриотичными.
        Н.С. Да, на Западе не было интеллигенции. Это чисто российский феномен. Наша интеллигенция была вся и насквозь пропитана духом противостояния самодержавию, она была воспитана на борьбе с ним, вся – даже нерадикальная, нереволюционная. Не только люди типа Чернышевского и Ленина, но даже нормальная, спокойная интеллигенция ставила себя психологически в позицию противоположения самодержавию, власти вообще и государству, представление о котором сливалось с представлением об этой власти. Такая модель восприятия образованного человека самого себя в обществе и государстве наложила отпечаток на всю психологию россиян.
        Наша интеллигенция не выдержала испытания властью. Помните, у Н. Салтыкова-Щедрина есть замечание о том, что российская интеллигенция разрывается между демократией и севрюгой. Вот так при М. Горбачеве и получилось. Так и сегодня, в сущности, происходит, я бы сказал, известное вырождение интеллигенции. Лучшие ее представители вымирают, а их слой замещается представителями массовой культуры, которая интеллигенцией не является.
        Наша олигархия, так сказать, деловые люди еще менее патриотичны. В США говорили в свое время: «Что хорошо для “Дженерал моторс”, то хорошо для Америки». В самом деле, интересы американских предпринимателей были связаны с развитием американской экономики, ее процветанием. Наши олигархи ничего создавать не стали. Они припали к тому, что досталось им от СССР – старые месторождения энергоресурсов. Они ничего не стали развивать и улучшать, а предпочли «стратегию выжатого лимона» – высосать доходы от нефти и газа, а потом спрятать их в оффшорах. В подсознании наших бизнесменов все время присутствовал страх: они постоянно думали о том, что, может быть, однажды придется удирать из России. Вот они и не вкладывали средства в российскую экономику. В общем, российская модель капитализма не похожа ни на западную, ни на восточную.

        А.Б. Западные люди часто упрекают россиян, говоря, что мы не хотим строить демократию, упрямимся, да и вообще никогда ее не сможем построить.
        Н.С. Думаю, нам минимум еще 10-15 лет придется подождать до тех пор, пока у нашего народа возникнет привычка к демократии и так сказать демократическая квалификация. Пока же Жириновский дарит человеку бутылку водки со своим портретом, и тот идет за него голосовать – такое счесть демократией мне лично трудно.
        Сегодня в российском демократическом процессе происходит откат. Это не возврат в советские времена или к сталинизму, конечно. Но это откат – до той точки, от которой снова возобновится демократический процесс.
        Демократию никто никому не приносил в подарок. За нее нужно бороться. Южной Корее демократию никто не даровал. Корейцы 30 лет боролись за нее – сначала студенты, потом служащие и рабочие. Все вместе они вынудили перейти от военного к гражданскому правлению. Их демократия имеет свои изъяны, но в целом народ своего добился.
        То же самое будет и у нас. Я с надеждой наблюдаю, как в Москве жители соседних домов организуют сопротивление попыткам строителей на месте детской или спортивной площадки построить еще один коммерческий жилой дом. Жители стали дежурить по ночам, охраняя место прогулок и игр своих детей. Вот это важнейший опыт – люди начали самоорганизовываться.
        Точно так же по всей стране в январе-феврале 2005 г. прошли протесты в связи с неуклюжей реформой социальных льгот. Отчасти выступления организовывали коммунисты, но в выступлениях было много от народной стихии. Граждане возмутились, стали выступать совместно и добились некоторых успехов. Это важно – так накапливается опыт гражданского действия. Он не пропадает, а сохраняется в сознании. Важно, что началась борьба народов за право быть услышанным. В этом смысле я оптимист, хоть и не знаю, сколько времени займет движение к лучшему политическому строю.

        А.Б. А можете назвать какие-то этапные моменты Вашей профессиональной карьеры?
        Н.С. Знаете, если бы мне пришлось заново родиться, я все равно пошел бы тем же путем. У меня была очень интересная жизнь. Споры, борьба, столкновения научных идей, конечно, это все мне по характеру. Я никогда не поддавался отчаянию – даже когда готовился к тому, что меня выгонят с работы в 1975 году, после выхода книги по докторской диссертации. Помню, тогда мы сидели с женой на кухне и обсуждали, как будем жить, если я останусь без работы. Решили так: она будет брать в издательствах книги на перевод, я буду их переводить, а она публиковать под своей фамилией.
        Скандал вокруг моей книжки подняли большой, и продолжался он несколько лет. Главный редактор главной редакции восточной литературы издательства «Наука», где была они издана, Олег Константинович Дрейер1, был наказан за свой «недосмотр»: он не получил ордена, к которому он уже был представлен в связи со своим 50-летием.

        А.Б. А как же получилось, что она вообще попала и издательство – разве ученый совет ее не рассматривал для дачи рекомендации к публикации?
        Н.С. Да она не шла через ученый совет как книга. Я защищал докторскую диссертацию, которая легла в основу книги. Но и с докторской были трудности. Одним из моих официальных оппонентов был Карен Нерсесович Брутенц2 – тогда заместитель заведующего международным отделом ЦК КПСС. Это была очень высокая должность в советской партийно-государственной иерархии. Я к тому времени уже много лет работал по его заданиям, готовя справки и аналитические записки для ЦК. В общем, меня в ЦК знали многие люди. Так вот Брутенц, прочитав мою работу, пригласил меня к себе в кабинет. Заказал чай с бубликами и потом полтора часа уговаривал отложить защиту. Думаю, он сильно удивился, когда я проявил твердость. Я всегда безропотно выполнял все его задания, но тут сказал «нет». Я предложил ему отказаться от оппонирования, в тот момент это было возможно, но одновременно я твердо высказался в том смысле, что на защиту буду выходить. Брутенц подумал, но отказываться не стал.
        Но он предложил мне удалить из текста 11 страниц и убрать еще некоторые фрагменты в разных частях текста. Я выполнил эту рекомендацию, пошел в спецхран, где лежала диссертация, и бритвой вырезал обозначенные места. Защита моя была «закрытой», то есть она была с грифом «для служебного пользования», и на само заседание совета, где она защищалась, не допускалась широкая публика.
        В назначенный день Брутенц приехал на ученый совет и полтора часа зачитывал свои замечания по моей работе. После этого он, тем не менее, завершил выступление ритуальной фразой «работа, несмотря на имеющиеся недостатки, соответствует... и достойна...». В общем, совет проголосовал единогласно.
        Но когда пришло время сдавать в печать рукопись книги по диссертации, я не только вставил обратно в текст удаленные было из него 11 страниц, но и дописал еще около трехсот страниц нового текста. Правда, книгу все-таки решили издать объемом в 26 печатных листов, а не 36, как я хотел. «Выбросили» часть, в которой я проанализировал английскую, французскую и голландскую модели капитализма. Этот фрагмент я так никогда и не смог опубликовать, к сожалению.
        О.К. Дрейеру, к которому дальше попала рукопись, некоторые его доверенные лица настоятельно советовали книгу мою не публиковать, предрекая неприятности. Но Дрейер мне очень доверял. Он честно мне обо всем рассказал и посетовал: «Вот ведь как народ тебе завидует...». Потом он поручил на всякий случай прочитать текст издательскому редактору Борису Ефимовичу Косолапову – тот был человек независимых взглядов. Он текст прочитал и сказал, что крамолы не находит. Так вот книга и была издана, тем более, что название у нее было самое академичное и непритязательное.
        Но шум все-таки поднялся. Наряду с Брутенцом, заместителем заведующего международным отделом ЦК КПСС был и Ростислав Александрович Ульяновский3. Прежде он работал заместителем директора нашего института, но был «вытеснен» оттуда директором ИВАНа Бободжаном Гафуровичем Гафуровым4, который видел в Ульяновском соперника. До своего ареста в сталинские времена Ульяновский работал в Коминтерне, где по совместной работе был знаком с Борисом Николаевичем Пономаревым5, который со временем стал возглавлять Международный отдел ЦК КПСС. Он и пригласил Ульяновского на работу в ЦК.
        Ульяновский был возмущен книгой. Он как раз и назвал ее антимарксистской и меньшевистской. В этом ключе он сам написал две отрицательные рецензии на нее, которые были опубликованы в печати. Авторитет ЦК был в СССР невероятно высок, и отрицательный отзыв ответственного сотрудника аппарата ЦК мог быть прологом к очень серьезным неприятностям, из которых потеря работы была не самым страшным. Обстановка была тревожной.
        Ульяновский преследовал меня по двум причинам. Во-первых, его очень раздражало то, что я занимаюсь теорией. Во-вторых, он хотел отомстить Гафурову, «свалив» его, и поэтому он предлагал мне вместе с ним выступить против Гафурова.
        К счастью для меня, Ульяновский не смог добиться поддержки в борьбе против моей книги от других руководящих сотрудников ЦК. Брутенц, к которому он обращался, отказался. Не стали «влезать» в это «дело» и другие руководители отделов.
        «Разгромная» рецензия Ульяновского на 80 страницах попала в редколлегию журнала «Новая и новейшая история», главным редактором которого был академик Сергей Леонидович Тихвинский6. Тот ознакомился с ней, прочитал саму книгу и ...крамолы не нашел. Однако не публиковать рецензию сотрудника ЦК было невозможно. Тихвинский только попросил сократить ее до 40 страниц. Одновременно он предложил мне написать ответ на рецензию. Я написал ответ на 40 страницах, противопоставив абсолютно каждому замечанию Ульяновского цитаты из Маркса и Ленина опровергавшие его суждения. Когда Ульяновский узнал о моем ответе, он вызвал к себе Тихвинского и устроил тому скандал в своем кабинете. В общем, мой ответ не опубликовали.
        Скандал отозвался мне и в другом: меня перестали выпускать за границу как «неблагонадежного». Это было обидно и оскорбительно, но выезды регулировал КГБ, а влиять на позицию чекистов было крайне сложно. Да и не до того было.
        Мою книгу было приказано обсуждать в разных институтах Академии наук, чтобы выявить ее антимарксистскую природу. Так год шел за годом. Вне института меня ругали, но в институте не трогали. Да и в ЦК меня продолжали приглашать, давая разные поручения.
        Тем временем Ульяновский попытался натравить на меня журнал «Коммунист». Он прислал им мою книгу и потребовал дать на нее отрицательную рецензию. Главный редактор «Коммуниста» Егоров от выполнения этого указания уклонился. Вскоре на его место был назначен новый главный редактор – Ричард Сергеевич Косолапов. Но он тоже повторного указания Ульяновского выполнять не стал.
        Наконец, Ульяновский решил «достать» меня в Институте общественных наук при ЦК КПСС, в котором я читал лекции на кафедре международного рабочего и коммунистического движения. Он позвонил туда и потребовал отстранить меня от учебной работы, указывая на то, что на мою книгу была опубликована отрицательная рецензия. Заведующим кафедрой был в тот момент Вадим Валентинович Загладин7, одновременно занимавший пост первого заместителя заведующего международным отделом ЦК КПСС, то есть более высокий, чем тот, который занимал сам Ульяновский. Загладин не стал спорить, но и не стал реагировать на эмоции Ульяновского, заметив, что рецензия сама по себе еще не является основанием для организационных выводов. Правда, последствия звонок в ИОН все же имел: после этой истории Ульяновского приглашать для чтения лекций просто перестали.
        История кончилась весьма странным образом. Однажды к директору ИВАНа академику Гафурову пришел заведующий отделом науки ЦК КПСС Сергей Павлович Трапезников8, долгое время добивавшийся безуспешно избрания себя академиком АН СССР по отделению истории. Гафуров вместе с академиком Евгением Михайлович Жуковым9 в то время фактически владели «контрольным пакетом» голосов в отделении истории, то есть обладали таким влиянием на других членов отделения, что могли по своему усмотрению избирать или «проваливать» тех или иных претендентов. Гафуров пообещал Трапезникову «помочь», но взамен спросил, нельзя ли каким-то образом положить конец «истории вокруг Симонии». «Зачем Вы делаете из Симонии героя», – спросил Гафуров. Трапезников с готовностью согласился, но предложил «напоследок» провести обсуждение книги в Институте востоковедения, на что согласился Гафуров. Обсуждение состоялось. Двое выступили с критикой, третий не явился, но прислал письменный разгромный отзыв, а восемь поддержали мою книгу. Закрывая заседания Гафуров сказал: «Мы все-таки накажем товарища Симонию, поручим ему переиздать его книгу». Зал встретил реплику директора дружным смехом.

        А.Б. А как же такое могло быть? История не очень вяжется с представлениями о репрессивном характере «режима Брежнева».
        Н.С. Думаю, у советской власти уже не было даже «идеологических патронов». Организовать широкую публичную травлю неугодного человека, как это бывало при Сталине, в 70-х годах уже не могли, да, похоже, и не хотели. Внутри высшего эшелона партийных руководителей существовал плюрализм мнений, и ортодоксов довольно успешно могли сдерживать прогрессивно мыслящие носители высшей партийной власти.
        А.Б. А Вам не предлагали пойти работать непосредственно в штат аппарата ЦК?
        Н.С. Приглашали неоднократно – все, с кем я работал, начиная с 1965 года: Брутенц, Загладин, да и сам Ульяновский, между прочим. Последнее предложение занять пост заместителя заведующего Международным отделом поступило от К.Н. Брутенца в 1991 году. Но я неизменно отказывался. Прежде всего я боялся потерять возможность независимых суждений, это лишало работу половины удовольствия, которое она мне доставляла. С моим характером я мог очень быстро вылететь из ЦК с выговором за какое-нибудь, например, неудачно высказанное соображение. Конечно, паек, дача, улучшение жилищных условий – все это сулила работа в аппарате. Но ...хорошо, что я не принял предложения Брутенца – вскоре после того, как я от него отказался, ЦК просто перестал существовать... Все развалилось.

        А.Б. А что было потом?
        Н.С. Я работал в ИВАНе до 1988 года. К тому времени директором Института мировой экономики и международных отношений стал Евгений Максимович Примаков. Он хорошо знал меня по работе в Институте востоковедения, директором которого он был несколько лет. Последовало приглашение перейти к нему заместителем. Я не сразу решился порвать с институтом, в котором проработал без малого 30 лет, но вскоре после назначения директором Михаила Степановича Капицы10 работать стало трудно, он был в работе нелегким человеком, и я принял решение уйти к Примакову11. С тех пор я с ИМЭМО.

Примечания

      1Дрейер Олег Константинович (1919-1997) – главный редактор Главной редакции восточной литературы издательства «Наука» (1964-1992), кандидат исторических наук.
      2Брутенц Карен Нерсесович (р. 1924) – заместитель, затем первый заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС (1980-1991), доктор исторических наук, профессор.
      3Ульяновский Ростислав Александрович (1904-1995) – в 1930-х годах был репрессирован, реабилитирован в 1955 году. С 1957 г. – заместитель главного редактора журнала «Советское востоковедение»; в 1958-1961 гг. – заместитель директора Института востоковедения АН СССР, затем заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС, доктор экономических наук, профессор.
      4Гафуров Бободжан Гафурович (1908-1977) – директор Института востоковедения АН СССР (1956-1977), академик. В 1946-1956 гг. был 1-м секретарем ЦК Компартии Таджикистана.
      5Пономарев Борис Николаевич (1905-1995) – в 1961-1985 гг. заведующий Международным отделом ЦК КПСС, академик, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС.
      6Тихвинский Сергей Леонидович (р. 1918) – главный редактор журнала «Новая и новейшая история» (1973-1982), академик-секретарь Отделения истории АН СССР (1982-1989), академик.
      7Загладин Вадим Валентинович (р. 1927) – заместитель, (с 1967 г.), первый заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС (1975-1988), доктор исторических наук, профессор.
      8Трапезников Сергей Павлович (1912-1984) – заведующий Отделом науки ЦК КПСС (1965-1983), член-корреспондент АН СССР.
      9Жуков Евгений Михайлович (1907-1980) – директор Института всеобщей истории АН СССР (1968-1980), академик-секретарь Отделения истории АН СССР (1957-1971, 1975-1980), академик.
      10Капица Михаил Степанович (1921-1995) – директор Института востоковедения АН СССР (1987-1995), член-корреспондент АН СССР.
      11Примаков Евгений Максимович (р. 1929) – директор Института востоковедения АН СССР (1978-1985), директор Института мировой экономики и международных отношений АН СССР (1985-1989), академик.


HTML-верстка Н. И. Нешева
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015
>