Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Рукописи не горят

Михаил Мамонов

АМЕРИКАНСКИЕ ТЕОРИИ РЕГИОНАЛЬНОЙ СТАБИЛЬНОСТИ
International Relations Theory and the Asia-Pacific / G. John Ikenberry and Michael Mastanduno (eds.). New York: Columbia University Press, 2003. 450 p.
Теория международных отношений и Азиатско-Тихоокеанский регион / Под ред. Джона Айкенберри и Майкла Мастандуно. Нью-Йорк: Коламбиа юниверсити пресс, 2003. 450 с.

        Рецензируемая монография – серьезный коллективный труд авторов из разных стран, руководителями которого стали новая звезда американской политологии – Джон Айкенберри и набирающий известность регионовед Майкл Мастандуно. Это едва ли не первая значительная работа, выполненная американскими учеными «на стыке» теории международных отношений и конкретных региональных исследований. Этот жанр (хоть непривычно такое отмечать) был освоен в России на пять-шесть лет раньше: свидетельством тому являются две книги известных российских востоковедов А.Д. Богатурова (1977) и А.Д. Воскресенского (1999)1, написанные именно в таком структурно-логическом ключе.
        Результатами начавшегося в 70-е годы прошлого столетия подъема Восточной Азии стали, с одной стороны, появление на мировой арене новых игроков, а с другой – формирование нового центра экономического и политического развития, вернее, нового международно-политического пространства, сопоставимого по влиянию и значимости с евроатлантическим. Азиатско-Тихоокеанский регион, таким образом, «...стал слишком значительным, чтобы оставаться подсистемой в рамках западной – или атлантической – системы международных отношений»2. Однако несмотря на непрестанно возрастающий интерес мирового академического сообщества и политического истеблишмента к происходящим в Восточной Азии процессам, этот верно подмеченный одним из исследователей факт до недавнего времени оставался, по большому счету, незамеченным как исследователями вопросов теории международных отношений, так и специалистами-регионоведами.
        Первые стремились к рассмотрению региональных процессов сквозь призму, изначально созданную для объяснения процессов, протекавших на европейском, а затем и на евроатлантическом пространстве, формы организации которого кардинальным образом отличались от архитектуры восточноазиатской системы международных отношений. Подобный упрощенческий подход привел к тому, что используемое западными исследователями «аналитическое лекало» превращалось в своеобразное «прокрустово ложе», когда события, которые не удавалось объяснить в терминах классических европейских школ международно-политической мысли, просто игнорировались или списывались со счетов как редкие исключения, просто подтверждавшие основное правило. Нет нужды говорить, насколько это уменьшало объясняющую способность указанных работ. Вторые же, большинство происходивших в Восточной Азии явлений уверенно (и зачатую конвейерно) объясняли пресловутой «региональной спецификой» и принципиально отказывались помещать региональные события в более широкий международный контекст. А это делало практически невозможным их теоретическое осмысление и применение иных, нежели исторические и культурологические, исследовательских методологических программ.
        В результате между предметными и проблемными полями ТМО и региональных исследований (а через это – и между теорией и практикой международных отношений в регионе) возник, а затем и расширился разрыв, что ставило под вопрос возможность формирования интегрирующей частнонаучной теории в данной области, без чего невозможен был бы выход политического анализа за рамки разрозненных case studies. В этих условиях чтение литературы по проблематике международных отношений в Восточной Азии превращалось в утомительный процесс «отделения зерен от плевел» при существенном преобладании последних.
        Одними из первых заговорили о необходимости сокращения образовавшегося разрыва представители отечественной школы международных исследований. Именно благодаря упомянутым работам А.Д. Богатурова, А.Д. Воскресенского, а также В.А. Корсуна Азия (в первую очередь – Восточная Азия) была, наконец, выведена из того подчиненного положения, в котором она пребывала как объект научных исследований и впервые приобрела «равноправное» положение с евроатлантическим регионом. Восточноазиатская система стала рассматриваться не как мутантная форма ялтинско-потсдамского или брюссельско-вашингтонского мирового порядка, а альтернативный вариант организации международно-политического порядка, а возможно – даже репрезентативная модель системы МО глобального Юга.
        Западная научная мысль к постановке проблемы в таком ключе интереса не проявляла, предпочитая проверенный путь – изучать внешнюю политику отдельных стран региона или, в лучшем случае, допускать элементы компаративного анализа. В этой связи рецензируемая книга заслуживает пристального внимания уже по той причине, что это одна из первых попыток американских (да и в целом – западных) политологов-международников «сократить разрыв между богатой научной традицией сравнительного анализа и анализа внешней политики Соединенных Штатов, Китая и Японии, с одной стороны, и более широкой областью теории международных отношений – с другой» (с. 1).
        «Сквозной темой» монографии, выстроенной в виде сборника и объединившей статьи специалистов-международников самого широкого профиля, стала проблема обеспечения в Азиатско-Тихокеанском регионе стабильности, которая в широком смысле понимается авторами как «отсутствие значимых военных, экономических или политических конфликтов между государствами-нациями (nation-states)» (с. 2).
        Структурно книга разбита авторами на две примерно равные по объему части. В первой проблема стабильности рассматривается во взаимосвязи с проблемами обеспечения безопасности и поиска идентичности. Вторая часть рассматривает влияние, которое оказывают на стабильность системы политэкономические аспекты международных отношений. Такое строение рецензируемой работы обеспечивает достаточно полный охват проблемы региональной стабильности.
        Внимание авторов данного сборника сконцентрировано на ключевых для обеспечения региональной стабильности игроках – Китае, Соединенных Штатах и Японии, а также на их взаимоотношениях и связях. Логичность такого выбора очевидна, ибо «рабочей посылкой данной книги является положение, что стабильность в более широких рамках Азиатско-Тихоокеанского региона в значительной степени является функцией поведения этих трех ведущих держав и взаимосвязей между ними» (с. 2). Авторы не стремились к тому, чтобы сборник был выполнен в рамках какого-либо одного направления теоретической мысли: ни амбициозный охват проблемы, ни тот факт, что в написании монографии участвовали такие исключительно яркие и одаренные (но в той же мере и противоречивые) ученые, как Томас Кристенсен, Авери Голдштейн, Алистер Джонстон, Генри Нау или Роберт Гилпин, не позволили бы этого сделать. Скорее (и, по-видимому, это в полной мере отвечает первоначальному замыслу составителей), получилась добротно и, несомненно, с хорошим научным вкусом сделанная хрестоматия по теоретическим аспектам международных отношений в Восточной Азии, в которой нашел отражение весь спектр используемых специалистами теоретических подходов. Всего авторы книги сформулировали пять основных таких подходов: два принадлежат традиции неореализма (теории баланса сил и гегемонистской стабильности), два – либеральной традиции (институциональный подход и теория экономической взаимозависимости), и особняком стоит подход, туманно названный составителями «history and memory». Последнее, как представляется, по смыслу соответствует совокупности историко-контекстуальных и культурологических подходов и, в целом, укладывается в представления конструктивистской школы ТМО.
        Примечательной особенностью книги является и то, что большинство представителей как неореалистической, так и либеральной школ в полной мере признают недостаточность, а зачастую – и неадекватность тех научных подходов, которых они придерживаются, для объяснения событий, происходивших и происходящих в Восточной Азии. Так, Т. Бергер в статье «Цель и сила в Азиатско-Тихоокеанском регионе», утверждает, что исследователь, рассматривающий межгосударственные отношения в восточноазиатском регионе с позиций классических школ теории международных отношений (неореализма и неолиберализма) будет неизбежно в равной степени заинтригован и озадачен тем, что «...при ближайшем рассмотрении сколько-нибудь значимые аспекты межгосударственных отношений в регионе совсем не укладываются в парадигмы неореализма или неолиберализма» (с. 387).
        Т. Кристенсен, рассматривая отношения в треугольнике КНР – США – Япония, приходит к выводу о том, что дилемма безопасности, одно из краеугольных понятий реализма, неприменима в классическом виде для анализа ситуации в АТР. Там положение вещей осложняется комплексом историко-психологических (история отношений Китая и Японии) и территориально-географических (проблема Тайваня) противоречий (с. 26). В результате возникает парадоксальная ситуация, при которой даже действия, направленные на сохранение статус-кво, могут привести к эскалации напряженности.
        Анализируя новую внешнеполитическую стратегию Китая, А. Голдштейн в статье «Появление Китая на мировой арене через большую стратегию появления»3, отмечает, что на сегодняшний день внешнеполитический курс КНР существенно отличается от предусмотренных классической теорией реалистов возможностей (с. 59), хотя Realpolitik по-прежнему остается основным руководящим принципом китайской элиты4. Тем не менее, оба автора увязывают поддержание стабильности в регионе с фактором сохранения там американского военного присутствия и более активным конструктивным участием Соединенных Штатов в делах региона.
        Еще дальше идет в своей фундаментальной, но спорной по оценкам статье Д. Канг. Исходя из теоретических посылок неореалистов и вместе с тем трансформируя их, он предлагает «иерархическую» модель организации международных отношений в Азии, противопоставляя ее традиционным «гегемонистской» и «анархической» моделям5. Так, сравнивая азиатскую и европейскую (вестфальскую) системы международных отношений, автор справедливо отмечает, что европейский порядок предполагал формальное равенство суверенных государств, сочетавшееся с их неформальной иерархией, поскольку крупнейшие державы оказывали на систему непропорционально большое влияние; в Азии иерархическое устройство включало формальную иерархию и неформальное равенство. До тех пор, пока малые государства платили Китаю дань, у того не было стимулов к вмешательству в их внутренние дела. При этом их поведение отличалось от прогнозов, предлагаемых теориями международных отношений. Самой очевидной аномалией было то, что эти государства предпочитали следовать в фарватере политики крупнейшей в системе державы, а не уравновесить ее (с. 170). Парадоксально, но в иерархической системе малые государства пользовались значительной степенью независимости. То есть они были независимы в той степени, «...в какой, по их оценкам, предполагаемые издержки, которые понесла бы центральная держава, принуждая их к повиновению, превышали бы выгоды от такого рода действий» (с. 166). По мнению Канга, именно организационные особенности системы и определяют тот факт, что поведение ее акторов существенно отличается от принятых в евроатлантической системе моделей.
        Не меньшую степень самокритичности проявляют и представители либерализма. Рассматривая проблемы формирования в Азиатско-Тихоокеанском регионе институтов безопасности на примере Регионального форума АСЕАН, А. Джонстон приходит к выводу: вопреки традиционным представлениям институционалистов, повышение уровня сотрудничества в рамках международных многосторонних институтов может достигаться даже при достаточно низкой степени формализации и взаимопроникновения (с. 108)6. Исходя из позиций либерализма и рассматривая АРФ как «институт, функционирующий вопреки принципам Realpolitik (counter-Realpolitik institution)», автор не находит постулаты «своей» научной школы достаточными для объяснения происходящих в АТР интеграционных процессов (с. 123). Напротив, он осуществляет изящную теоретическую рокировку, предлагая применительно к Восточной Азии заменить – в определенном смысле – термин «институционализация» понятием «социализация». Под последним он понимает принятие вновь присоединившимися к сообществу (обществу) членами бытующих в нем интернациональных норм так, что эти нормы начинают восприниматься как «нечто само собой разумеющееся» (taken-for-grantedness) (с. 115). Преимущества, получаемые указанными государствами от соответствующего бытующим нормам поведения, рассматриваются им в предельно абстрактных социальных понятиях, а не на уровне конкретных причинно-следственных связей. «Почему государство должно действовать согласно правилу X? – задается вопросом автор. – Потому что такое поведение является правильным, а не потому, что действие Х приведет к действию Y, а Y отвечает интересам этого государства» (с. 115). Таким образом, главными инструментами социализации выступают убеждение и непрямое воздействие в духе «мягкого регионализма», а одним из важнейших результатов этого процесса является установление благоприятного социально-психологического климата, способствующего укреплению доверия между участниками процесса (с. 125-130), а значит и стабильности в регионе.
        Отдельно стоит отметить представленную «программным» исследованием Т. Бергера достаточно молодую и еще до конца не сформировавшуюся школу конструктивистов. Она отстаиваивает точку зрения, что «...главной проблемой стандартных подходов к региональным отношениям является то, что они игнорируют, каким образом структурные и материальные силы (значимость которых отмечается как реалистами, так и неолибералами), находятся под влиянием культурно-идейных факторов» (с. 388). Между тем, «реакция государств азиатского региона на существующие угрозы и возможности в значительной степени определяется тем, как эти вопросы определяются в контексте их национальных политических культур» (с. 388). Представители данной школы делают акцент на тех аспектах социально-политического процесса, которые не укладываются в предшествующие аналитические подходы, объясняющие действия рациональных акторов. В качестве примера можно указать на «готовность Китая и Тайваня пойти на опасную военную конфронтацию из-за сравнительно малозначимых символических вопросов» (с. 408). Факт, почти необъяснимый из перспективы неореализма. Не менее интересен и противоречивый характер сотрудничества в сфере безопасности Японии и Кореи – стран взаимодействие которых, согласно теории неолиберализма, должно превратить их в значимые гаранты азиатско-тихоокеанской безопасности (с. 400-406). По мнению автора, стабильность в регионе «на многие десятилетия будет определяться установившимся между основными государствами региона консенсусом, а первоочередной национальной задачей каждого из них должно стать экономическое развитие» (с. 389). Этот консенсус, продолжает Бергер, стал возможным благодаря появлению новой концепции «восточноазиатского государства развития» (East Asian Developmental State), позволящей странам (за примечательным исключением Северной Кореи), «отложить традиционное военно-политическое соперничество и сконцентрироваться на более кооперативной модели взаимодействия, по крайней мере, в экономической сфере» (с. 389).
        Сам факт применения нестандартного подхода к достаточно «нестандартному», как следует из текста книги, региону Восточной Азии примечателен. В то же время, отмечая прогрессивный характер конструктивизма и его сильные стороны, Т. Бергер отнюдь не отрицает значения теорий неореализма и неолиберализма для понимания происходящих в регионе процессов. Другое дело, что их макроаналитический уровень далеко не всегда подходит для решения конкретно-прикладных региональных задач. А вот конструктивисты, напротив, склонны абсолютизировать предельно субъективные культурно-исторические факторы и их влияние на региональные МО. Более того, лежащие в основе аналитической призмы конструктивистов понятия «восприятие», «образ себя», «образ другого» – крайне субъективны, что выводит исследователя на опасный путь создания нефальсифицируемой теории. Стремление представить такого рода подход как универсальный для анализа международных отношений в АТР, по меньшей мере, сомнителен.
        Неоднозначность объекта исследования (Восточная Азия) и многофакторность его предмета (стабильность), равно как и недостаточная гибкость классических теорий ТМО, налагающая ограничения на их объяснительный потенциал, так или иначе ставят исследователя перед необходимостью создания (хотя бы ad hoc) некоей транс- или мегатеории. И попытка создания такого рода мегатеории в рецензируемой книге предпринимается. Хорошо известный специалист по вопросам Восточной Азии Г. Нау в своей статье «Идентичность и баланс сил в Азии», отмечая несовершенность как реализма, так и конструктивизма, пытается совместить их в рамках одного исследования посредством «объединения понятий силы и идентичности (образа себя), используемых реализмом и конструктивизмом, для объяснения существующих и возможных моделей политического взаимодействия в Азии на уровне системы или подсистемы» (с. 214). Определив взаимосвязи, существующие между понятиями силы и идентичности, Нау выстраивает структурную модель, которую и использует для анализа МО в Восточной Азии (с. 224-230). При всей спорности многих выводов, к которым приходит автор, нельзя не отметить того факта, что получившаяся модель оказывается гораздо более богатой и многомерной, чем те, которые предлагают реализм и конструктивизм по отдельности.
        Похожий прием использует и Р. Гилпин, исследующий природу экономического конфликта между Соединенными Штатами и Японией. Помимо объективных экономических факторов он отражает и принципиально низкую совместимость американской и японской капиталистических систем, построенных на принципиально различных организационных основах. Культурно-психологические аспекты превращаются в значимый фактор международных экономических отношений.
        Безусловно, в рамках рецензии трудно осветить содержание всех объединенных данной книгой статей. Более того, каждый автор этого фундаментального сборника, бесспорно, заслуживает отдельной рецензии. Примечательно (и в этом состоит заслуга составителей), что при чтении книги возникает ощущение гипертекста: статьи не разрознены, не изолированы, все они формируют единое смысловое пространство книги – эффект, который удается достигнуть далеко не всем сборникам научных статей.
        В заключение хотелось бы отметить еще два момента. Во-первых, несмотря на четкую практическую цель книги, поставленную американскими учеными как истинными патриотами своей страны, – определить роль, которую Соединенные Штаты должны играть в деле поддержания стабильности в стратегически важном для них регионе АТР, авторам по большей части удается воздерживаться от предвзятых оценок. Также добавим, что в ходе работы многим исследователям удалось, наконец, преодолеть «великодержавный комплекс», результатом которого стала ситуация, когда вплоть до середины 1990-х годов и политический истеблишмент, и академическое сообщество Соединенных Штатов были склонны рассматривать страны этого региона как объект, нежели как субъект международных отношений. Была сделана впечатляющая попытка посмотреть на ситуацию глазами китайцев, японцев или корейцев (безусловно, заслуга здесь принадлежит в первую очередь школе конструктивизма), добавив тем самым еще одно измерение теоретическим построениям.
        Во-вторых, стремление к проведению транстеоретического анализа, возможно, есть единственный способ изучать социальные и политические процессы в странах Юга. Такого рода усилия, несомненно, обогащают исследовательский аппарат теории международных отношений, причем не только применительно к данному региону. Есть все основания полагать, что подобные приемы могут успешно применяться также для осмысления опыта международных отношений в других частях земного шара, еще раз подтверждая верность диалектического тезиса о единстве общего и частного, теории и практики.
Михаил Мамонов

Примечания

      1Богатуров А.Д. Великие державы на Тихом океане. История и теория международных отношений в Восточной Азии после второй мировой войны. 1945-1995. М., 1997; Воскресенский А.Д. Россия и Китай. Теория и история межгосударственных отношений. М., 1999.
      2Kyung Won Kim. Maintaining Asia’s Current Peace // Survival. Winter 1997-1998. Р. 53.
      3Здесь, скорее, следует согласиться не с А. Голдштейном, а с другим американским специалистом – Дж. Наем, утверждающим, что для Китая это не появление на мировой арене, а лишь возвращение на нее («re-emergence, not rise»). См.: Nye J.S. China’s Re-emergence аnd the Future of the Asia-Pacific // Survival. Winter 1997-1998. Р. 65-66.
      4Как представляется, во многом это объясняется наследием легистов. В западной науке под легизмом понимаются школы фацзя – «законников», одного из основных направлений древнекитайской этико-политической мысли. В основе доктрины легизма лежит учение о главенстве единого юридического закона (фа) в жизни государства.
      5Мнение Д. Канга по данному вопросу разделяют и другие специалисты. Так, Кунг Вон Ким в своей статье «Поддержание мира в Азии» справедливо отмечает: «Даже после того, как китайское превосходство исчезло, азиатские страны продолжали считать, что основой регионального порядка должна быть иерархия, а не равенство... Современное равновесие – новое для Азиатско-Тихоокеанского региона состояние». См.: Kyung-Won Kim. Maintaining Asia’s Current Peace // Survival. Winter 1997-1998. Р. 53. А российский исследователь-китаевед В.А. Корсун считает: «Формирование основных принципов, на которых китайские правители строили отношения с близкими и дальними соседями, протекало одновременно с процессом складывания государственности, оформления идеологических и политических основ китайского общества, поэтому неудивительно, что формирующаяся система внешнеполитических отношений в известной степени копировала иерархическую систему взаимосвязей, возникших в самом Китае». См.: Корсун В.А. Китайский мировой порядок: альтернативная интерпретация исторической трансформации внешнеполитической парадигмы // Китай в мировой политике. М.: МГИМО, 2001. С. 176.
      6Примечательно, что к сходным выводам приходит и представитель школы неореализма Д. Даффильд. Проводя сравнительный анализ евроатлантической и тихоокеанской подсистем МО, он отказывает первой в универсально-глобальном характере применимости и рассматривает причины, приведшие к формированию столь различных как по форме, так и по содержанию структур.


HTML-верстка Н. И. Нешева
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015