Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Рукописи не горят. Рецензии

МЕЖДУНАРОДНЫЙ ПОРЯДОК: ВЗГЛЯД ИЗ МОСКВЫ

Баталов Э.Я. О философии международных отношений. М.: Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2005. 128 с.
Баталов Э.Я. Мировое развитие и мировой порядок. Анализ современных американских концепций. М.: РОССПЭН, 2005. 366 с.

        Почти одновременно из печати вышли две книги одного автора, вызвавшие большой интерес в научном сообществе. Иначе и быть не могло. Имя Эдуарда Яковлевича Баталова известно каждому международнику-американисту. Его перу принадлежат такие знаковые работы, как «Философия бунта» (1973), «Социальная утопия и утопическое сознание в США» (1982), «В мире утопии» (1989), «Политическая культура современного американского общества» (1990), «Политическое – ”слишком человеческое”» (2000), «Русская идея и американская мечта» (2001). Две новые работы – столь же инновационные, сколь научно добросовестные.
        Начиная с размышлений о философии международных отношений, автор констатирует, что такой научной дисциплины, как «философия международных отношений», пока, к сожалению, не существует (с. 6). Однако это и другие сходные понятия уже широко используются в научной и учебной литературе. Что это – дань попыткам придать исследованиям научную респектабельность или назревшая потребность? По-видимому, и то, и другое.
        В конкретные области знания, в свое время выделившиеся из философии как науки наук, нередко возвращаются философские методология и терминология. Это говорит о высокой степени зрелости таких дисциплин. Помимо анализа текущих процессов и явлений возникает потребность в их осмыслении на более высоком уровне абстракции. Но в современных международных отношениях обращение к философии – вынужденная необходимость, диктуемая слишком быстрыми и фундаментальными изменениями в мире. Многие философы и международники пытались выйти на это поле, хотя их попытки далеко не всегда были успешными.
        Философы часто обращались к международной проблематике. Их анализ отличался фундаментальностью, глубиной и универсальностью, что заставляет нас вновь обращаться к ним. Классические тексты – от «Истории Пелопонесской войны» Фукидида до «Отношений между суверенами» Т. Гоббса – не музейные экспонаты, а живые примеры прозорливого анализа закономерностей международных отношений и способов разрешения конфликтов. Попытки философского осмысления международных процессов предпринимались и в советское время. Достаточно назвать коллективный труд «Проблемы мира и социального прогресса в современной философии» под редакцией В.В. Мшвениерадзе (1983).
        Интерес к этой проблематике проявляется и сегодня – вспомним работы А.С. Панарина, В.С. Малахова, Э.А. Позднякова, В.Л. Цымбурского, учебное пособие «Философия мировой политики (Актуальные проблемы)» под редакцией А.В. Шестопала. На Западе проблемами глобального развития в последнее время заинтересовались такие крупнейшие философы, как Юрген Хабермас, Джон Грей, Клаус Хоффе, Джон Роулз. Новую ситуации в мире нельзя осмыслить на уровне теорий «среднего уровня» – она требует полноценного философского анализа.
        Встречное движение отмечается со стороны международников. Американский исследователь Кеннет Томпсон отмечает, что еще в середине ХХ столетия подобный эксперимент привел к формированию гарвардской школы международных исследований1. Хотя в 1930-1940-е годы специализацией Гарвардского университета было в основном международное право, под влиянием открывшихся контактов с немецкими университетами в конце 1940-х произошел всплеск интереса к политической философии. Для выпускников аспирантуры по специальности «международные отношения» ввели обязательный курс по политической философии и три дополнительных спецкурса. Был организован семинар, которым поначалу руководил Р. Эмерсон. На более поздних этапах его участниками были Г. Киссинджер, З. Бжезинский и другие международники.
        Кое-что сделано и нашими соотечественниками. Э.Я. Баталов упоминает «Очерки теории и политического анализа международных отношений» А.Д. Богатурова, Н.А. Косолапова и М.А. Хрусталева, дискуссию, организованную Научно-образовательным форумом по международным отношениям и опубликованную в журнале «Международные процессы»2, и некоторые другие. Однако говорить о сложившейся новой науке еще рано. Поэтому автор избрал особый жанр – приглашение к дискуссии, постановку проблем и задач. Свою книгу он деликатно называет «О философии международных отношений», а не «Философия международных отношений». Ведь речь идет лишь о подступах к предмету.
        В начале книги автор пытается раскрыть предметное поле новой научной дисциплины, которая обращена на поиски глубинных бытийных оснований процессов и явлений, происходящих на мировой арене, на раскрытие сущности международных отношений как особой формы реальности (c. 7). Само определение не вызывает сомнений. Но оно заставляет задуматься о нескольких сложнейших методологических проблемах.
        Почему речь идет о философии международных отношений, а не философии мировой политики? Ведь во втором случае имелась бы продуктивная аналогия с философией политики – наукой, уже прочно устоявшейся в отечественном обществоведении и за рубежом! Однако Баталов отмечает, что нет определенности в самом понятии «мировая политика», в то время как категория «международные отношения» более или менее устоялась. Автор указывает на неясность самого понятия «мировой политики» и ее квазисинонимичность с «международными отношениями» (c. 17). Категория «международных отношений» шире «мировой политики», поэтому открывает больше возможностей для философского осмысления.
        Но данная категория создает риск методологической эклектики. Автор намекает на одну возможность, хотя и не раскрывает ее. Если рассматривать «политическое» как критерий3 определения «друзей» и «врагов», то это позволит успешно раскрывать сущность экономических, культурных, социальных и групповых отношений на международной сцене, не попадая в ловушку методологического хаоса.
        Еще одна проблема связана с отношением новой науки к философии политики. Баталов пишет, что философия международных отношений составляет лишь часть (хотя и существенную часть) философии политики (с. 35). Можно согласиться с такой постановкой вопроса. Отметим лишь, что это весьма динамичная часть, обладающая тенденцией к расширению по мере размывания границ между внутренней и внешней политикой, межгосударственными и неправительственными отношениями. Потенциал этой части огромен, и она неотделима от философии политики.
        Не случайно разделы книги Баталова воспроизводят общепринятые элементы философии политики: онтологические основания, когнитивные измерения, этическое, эстетическое, и антропологическое измерения международных отношений. У такого признанного философа политики, как А.С. Панарин, речь идет о политической онтологии, антропологии, праксиологии (теории политического действия) и эпистемологии (когнитивном измерении)4. А Баталов вводит «эстетическое» измерение, часто остающееся «за кадром» в философско-политических исследованиях. И это весьма интересно, поскольку можно говорить о «наличии в международных отношениях выразительных форм, отражающих характерные черты этих отношений и способных вызвать чувственное (эмоциональное) переживание субъекта: радость, горе, негодование и т.д.» (с. 103).
        Жаль, что в работе Баталова не нашлось места для политической праксиологии. Это сделало бы постановку проблемы еще более полной – особенно в свете тенденции к росту влияния социокультурного подхода в философии политики.
        Почему философия международных отношений привязывается исключительно к философии политики, в то время как о политической философии не упоминается почти ничего? Очевидно, потому, что философия политики говорит об онтологической реальности, а политическая философия – это аналитическая абстракция, утвердившаяся преимущественно в англосаксонской традиции5. В этом вопросе существует большое пространство для дискуссии. То, что называется в Европе «политической философией», в США часто именуется «политической теорией», в том числе «политической теорией (теориями) международных отношений»6 (не путать с «теорией международных отношений»7 – как она понимается в России).
        Политическая философия появляется тогда, когда необходимо узаконить неполитическое бытие человека перед политикой. Ведь существуют вещи трансцендентные человеку – более высокие, чем те, с которыми ему приходится иметь дело в политике. Политическая философия указывает на метафизику и нравственные императивы, на вопросы, поставленные в политике, но на которые нет и не может быть ответа в политической жизни. Американский исследователь Джеймс Шелл, указывая на парадоксальное место политической философии в «структуре реальности», подчеркивал, что предмет политической рефлексии – действия людей, а действие не может быть реализовано иначе как через мышление, выбор и предположение. Без латентной альтернативности и нормативности – как атрибутивных черт политической философии – человек вообще не смог бы стать самим собой. Здесь открываются широкие возможности для международных исследований.
        В сегодняшнем мире уже нельзя ограничиваться поисками ответов на «классические» вопросы Гарольда Лассуэлла: «Кто что получает, когда и как». Необходим главный политико-философский вопрос: как это должно происходить? А отсюда проистекает потребность не только в философском, но и политико-философском осмыслении международной жизни. Политическая философия – это место встречи философии и политики, но, если можно так выразиться, на территории политики.
        Еще одна проблема – соотношение будущей философии международных отношений с социологией международных отношений, теорией международных отношений и наукой о международных отношениях. Этой теме Баталов уделяет большое внимание. Он, в частности, указывает, что (как ни странно) отсутствует четкое разграничение науки о международных отношениях и теории международных отношений, хотя вряд ли нужно доказывать, что теория и наука – вещи не тождественные (с. 27).
        С этим утверждением, на мой взгляд, следует согласиться без оговорок. Комплекс знаний о международных отношениях – есть (относительно) самостоятельная область знания, которая, как и всякое научное новообразование, стремится максимально расширить свои границы, демонстрируя отчетливо выраженный предметный экспансионизм, или, говоря более мягко, стремление к предметной тотальности. По мере развития предмета от него начинают отпочковываться отдельные сферы. Так произошло, когда на стыке науки о международных отношениях и социологии появилась еще одна дисциплина – социология международных отношений, адептами которой стали в свое время Ф.М. Бурлацкий, А.А. Галкин, Д.В. Ермоленко и П.А. Цыганков.
        Социология международных отношений имеет собственное исследовательское пространство, хотя обладает склонностью к предметному экспансионизму, расширяясь в сторону изучения ценностей, норм, идентичностей, культурных особенностей, традиций и идей (П.А. Цыганков). Здесь она прямо заходит на территорию политической философии и философии политики – старый спор между социологами и философами. Тем не менее, при конституировании новой дисциплины фиксация некоей границы будет необходима.
        Можно еще многое сказать о точных замечаниях Э.Я. Баталова по поводу понятийного аппарата, но нужно подчеркнуть: автор начинает важный разговор мощным интеллектуальным «вызовом». Коль скоро философия политики и политическая философия (по-видимому, такой станет и философия международных отношений) по определению диалогична и интерсубъективна (открыта для компетентной критики), то журнал «Международные процессы» может стать площадкой для продолжения этого давно назревшего в научном сообществе разговора.
        Вторая книга Э.Я. Баталова «Мировое развитие и мировой порядок», на первый взгляд, относится к другому жанру. Но она также во многом носит постановочный характер. Обе работы взаимосвязаны методологически и содержательно.
        В центре размышлений автора – мировой порядок начала ХХI века. Баталов скромно указал в подзаголовке работы – «Анализ современных американских концепций». Однако для него, как политического мыслителя, эти концепции лишь повод для собственных размышлений, аргументации своих взглядов и представлений о динамике международно-политической реальности. Поэтому данное исследование неизбежно субъективно (в хорошем смысле слова). Оно осуществляется представителем отечественной интеллектуальной традиции, даже когда опирается на американские концепции – особенность гуманитарного и социального творчества, отмеченная представителями Франкфуртской школы.
        Свое исследование автор начинает с раздела «История в поисках Америки» и завершает двумя главами, в которых вновь возвращается к США через проблемы унилатерализма и имперских амбиций. Круг замыкается. Для автора чрезвычайно важен анализ представлений американцев о самих себе, своей цивилизации и месте Соединенных Штатов в современном мире. Баталов отмечает, что обобщенным выражением американцев о своей избранности стала концепция так называемой американской исключительности» (с. 17). Отсюда выводится идея «явного предначертания» судьбы, обоснования доминирования США в мире после «холодной войны». Снимается и вопрос о пространственных границах страны: зоной интересов и ответственности Америки становится весь мир. Тяжелый удар по национальному престижу, нанесенный 11 сентября 2001 года, казалось, должен был внести существенные коррективы в национальную идентичность США. Однако произошло обратное – имперские амбиции усилились.
        Баталов прав, утверждая, что америкоцентризм в целом носит идеологический характер. Специфика американской модели во многом объясняется изначальным конструктивизмом, сознательным строительством общества в соответствии с имеющимися проектами, в чем неизбежно важную роль играет идеология. Такой тип мышления США стремятся распространить и в глобальном масштабе. Отсюда и неизбежный вывод об альтернативности дальнейшего мирового развития: (1) либо рост управляемости (манипулируемости) и программируемости политик развития международных отношений, (2) либо рост неуправляемых изменений в мировом порядке – возможно, с катастрофическими для него последствиями (с. 363).
        Вместе с тем проблема управляемости международной системой носит ограниченный характер. Такой вдумчивый исследователь, как А. Вендт, предупреждает: «Международная система – трудный случай для конструктивизма как с социальной, так и с конструктивистской точек зрения»8. В социальном отношении в международной политике более важную роль играет собственный интерес и принуждение. С конструктивистской точки зрения государства значительно более автономны от социальной системы, в которую они включены. Но эта тема для обсуждения на уровне философии международных отношений.
        Работа Баталова вносит вклад в развитие категориального аппарата исследования международных отношений. Интеллектуальный пафос книги сфокусирован на понятии «мировой порядок». Автор подробно рассматривает дискуссии о его сути, одновременно обогащая саму категорию все новыми и новыми гранями. Но в отличие от своих предшественников9 Баталов связывает представление о мировом порядке с политической культурой страны, в которой он обсуждается.
        Политическая культура США – это прежде всего культура рыночного типа. Она сориентирована на деятельность, социально-политическую активность, творческое преобразование материи. Ей присущ порыв расширить пространство существования субъекта, стремление ко всему новому и дальнейшему «продвижению границы» (знаменитого американского фронтира) (c. 84). Американская политическая культура ориентирует и нацию в целом и каждого отдельного гражданина на лидерство, первенство, в том числе и в области мировой политики. Однако связь здесь не столь прямолинейна. Представления о «лидерстве», «силе», «доминировании» могут наполняться разным содержанием. В них отражается разнородность политической культуры страны, которая заняла ведущее место в дискуссиях вокруг нового мирового порядка 1990-х годов.
        Эта дискуссия и стала объектом внимательного анализа автора. Её отличие от предшествующих споров, по мнению Баталова, в том, что она протекает на руинах просуществовавшего более сорока лет Ялтинско-Потсдамского порядка. Круг участников дискуссии расширился – еще одно свидетельство того, что международные отношения перестали быть «спортом королей», превратившись в область пристального общественного внимания.
        Автор приходит к печальному выводу о том, что – за исключением либеральной модели «взаимозависимости» (носящей, однако, довольно ограниченный характер) – большая часть предлагаемых сегодня американцами моделей нового мирового порядка в конечном счете так и не вырвались из теоретических конструктов «политического реализма». Ни у американцев, ни у европейцев, ни у нас по сей день нет модели мирового порядка, которая отвечала бы сегодняшним реалиям и которую политики и дипломаты могли бы принять в качестве руководства к действию.
        Хотелось бы обратить внимание также на рассуждения автора о «полюсах» или «центрах силы». Баталов делает совершенно точное замечание о том, что хотя «полюсные» определения прочно вошли в академический и политический язык, они так и не получили четкого и однозначного толкования ни в американской, ни в российской научной литературе. Ведь «полюса» – это полярные, структурно противоположные, одновременно отрицающие и предполагающие существование друг друга, более или менее симметричные и соизмеримые по жизненному потенциалу (военному, экономическому, политическому, научно-техническому) центры силы (с. 135). Стало быть, продолжает рассуждать автор, в рамках одной системы могут существовать только два «полюса», или ни одного.
        Однополюсный мир невозможен в принципе. Эта тема настолько важна для автора, что он обращается к ней и в книге «О философии международных отношений» (с. 43). Согласно Баталову, всякая моноцентрическая система имеет переходный характер, что и обусловливает ее нестабильность, подвижность, изменчивость. Полицентрическая система отличается большей стабильностью, но и она менее устойчива, чем «двухполюсная».
        Что же тогда представляет собой «униполь» – «однополюсный» мир, о котором сейчас так много пишут? Название говорит само за себя. Это мир, в котором существует один-единственный центр силы, принятия судьбоносных стратегических решений и управления процессом их реализации. Автор обращает внимание на две черты такой системы. Во-первых, это иерархическая структура «униполя», которая обеспечивает равновесие ассиметричных сил через внутренние «балансы». Во-вторых, это «лидирующая» («главенствующая») роль США при всем разнообразии оценок их взаимоотношений с другими индустриально развитыми державами.
        Э.Я. Баталов убежден в бесплодности претензий на теоретический и методологический абсолютизм. Современная система международных отношений слишком сложна и динамична для того, чтобы свести ее к какой-то одной идентификационной схеме – «полюсной», цивилизационной или какой-либо еще. Новая многомерная система политического порядка может быть раскрыта только с помощью взаимодополняющих аналитических моделей. На помощь международникам и должна прийти философия.
        Можно было бы остановиться и на других интересных аспектах поставленной проблемы, однако рамки рецензии не позволяют это сделать. Работа Э.Я. Баталова уникальна не только своей комплексностью, новизной, картезианским вниманием к устоявшимся утверждениям, но и ясным, четким стилем. Говорить просто о сложном может лишь настоящий мастер.
Татьяна Алексеева, доктор философских наук

Примечания

      1Kenneth Thompson. Schools of Thought in International Relations. Interpreters, Issues, and Morality. Baton Rouge: Louisiana State University Press. 1996. P. 26-30.
      2Философия международных отношений: есть или должна быть? Круглый стол // Международные процессы. 2004. № 1. С. 55-68.
      3Mark Lilla. The Reckless Mind. Intellectuals in Politics. New York: Nyrb, 2001. P. 47-76.
      4Панарин А.С. Философия политики. М.: Новая школа. 1996.
      5Некоторые авторы (Исайя Берлин, Лео Штраус, Б. Капустин, К. Гаджиев, автор данной рецензии) разделяют философию политики (часть философского знания) и политическую философию (часть политического). Другие говорят исключительно о «философии политики», не вводя различия (А. Демидов, А. Дугин, А. Панарин, Э. Поздняков).
      6David Boucher. Political Theories of International Relations. From Thucydides to the Present. Oxford: Oxford University Press, 1998; Теория международных отношений на рубеже столетия / Под ред. Кена Буса и Стива Смита. М.: Гардарики. 2002. По этому пути пошли и мы, введя на факультете политологии МГИМО (У) МИД РФ курс «Идейно-теоретические основания мирополитического взаимодействия».
      7Цыганков П.А. Теория международных отношений. М.: Гардарики, 2002.
      8Alexander Wendt. Social Theory of International Politics. Cambridge: Cambridge University Press. 1999. P. 2.
      9Батурин Ю.М. Международный порядок: политико-правовые аспекты. М.: Наука. 1986.


HTML-верстка Н. И. Нешева
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015