Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 11, № 3-4 (34-35). Сентябрь–декабрь 2013
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
         Persona grata

Панов, фото


ДИПАКАДЕМИИ,
НАКОНЕЦ, ПОВЕЗЛО


Интервью с новым ректором Дипломатической
академии МИД России доктором политических
наук, Чрезвычайным и Полномочным Послом
Российской Федерации А.Н. Пановым

        Александр Николаевич Панов родился в Москве в 1944 году. В 1968 г. окончил Московский государственный институт международных отношений (МГИМО) МИД СССР со специализацией по Японии. В 1968–1971 годах был сотрудником посольства СССР в Токио, в 1971 г. поступил на работу в МГИМО МИД СССР в качестве преподавателя, где в 1973 г. защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук – «Послевоенные реформы в Японии (1945–1952)».
        В 1977 г. А.Н. Панов был направлен в Нью-Йорк для работы в представительстве СССР при ООН, в 1983–1988 годах снова работал в советском посольстве в Японии, затем – в центральном аппарате МИД СССР. В 1994 г. А.Н. Панов стал послом России в Республике Корея, в 1995 г. защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора политических наук – «Эволюция советско-японских и российско-японских отношений в 1980–1990-е годы». В 1996 г. был назначен заместителем министра иностранных дел России, а затем – послом в Японии (1996–2003). В 2003–2006 годах – посол Российской Федерации в Норвегии. В 2006 г. А.Н. Панов назначен ректором Дипломатической академии МИД России.
        А.Н. Панов – автор многих публикаций общим объемом более 50 печатных листов. В их числе две книги на русском и две на японском языке. В 1988 г. в Москве была издана монография А.Н. Панова «Дипломатическая служба Японии». В январе 2007 г. в издательстве «Известия» вышла его новая книга «Россия и Япония. Отношения в конце XX – начале XXI века». В Японии были выпущены книги А.Н. Панова «От недоверия к доверию» (1992) и «После грозы ясно. История российско-японских отношений в 1990-е годы» (2004).
        А.Н. Панов – заслуженный работник дипломатической службы. Награжден Орденом Почета и медалями.


        28 декабря 2006 г. в здании Дипломатической академии МИД на Крымском валу состоялась беседа А.Н. Панова с главным редактором «Международных процессов» А.Д. Богатуровым.

        А.Б. Александр Николаевич, Ваша карьера по-своему необычна. С одной стороны, Вы – классический карьерный дипломат, человек, который прошел все ступеньки дипломатической иерархии от стажера-переводчика до посла и заместителя министра. С другой – Вы никогда не порывали с наукой, довольно рано защитили кандидатскую диссертацию, потом докторскую. При этом Вы писали книги и статьи, которые на самом деле представляют собой интерес с научно-аналитической точки зрения. Одним словом, Вы одновременно и аналитик. Насколько востребована сегодня аналитика в практической работе центрального аппарата МИД и дипломатической практике вообще?
        А.П. Безусловно, востребована. Каждый дипломат, если он хочет достичь значимых результатов в своей карьере, должен заниматься аналитикой. Это позволяет по-другому взглянуть на процессы, которые происходят в каждой отдельной стране или мире в целом. По природе своей работы дипломат, конечно, может заниматься разными вопросами – консульскими, экономическими, культурными. Это как служба сложится. Но даже занимаясь своим узким направлением, он должен анализировать, иначе не станет классным специалистом. Прежде всего, нужно работать самому – собирать материалы, информацию, осмысливать ее. Однако без чтения специальной литературы, без знакомства с разработками ученых, не варясь в котле семинаров и круглых столов, хорошим аналитиком не станешь. Этого сегодня не хватает, что остро ощущается в дипломатической среде. Вместе с тем немало молодых сотрудников МИДа стремятся совершенствовать свои знания, защищать кандидатские диссертации. Но среднее поколение, мне кажется, за трудный период реформ и трансформации как-то потерялось, потускнело. Поэтому, думаю, объективная потребность в аналитике особенно велика.

        А.Б. Но ведь молодой человек, придя в МИД или посольство, как аналитик никого не интересует, да, наверное, и не может сначала интересовать...
        А.П. Начинать все равно надо с молодых лет. Конечно, сразу никто не попросит от тебя глубоких выводов и рекомендаций. Да ты и не сможешь их дать. По своему опыту знаю, что сначала никаких аналитических телеграмм или других «сложных бумаг» молодому специалисту не поручают. Он все равно их не напишет, не накопив определенного багажа знаний. Могут сказать, что толкового аналитика-востоковеда, например, нельзя воспитать скорее, чем за 10–15 лет. Это относится к таким непростым странам, как Китай, Япония, Корея, Индия. Имеется в виду, конечно, именно аналитик, а не просто дипломированный страновед.
        Потом такой аналитик, скорее всего, выйдет на более широкие темы и обобщения. Но сначала он должен научиться хорошо разбираться в одной стране или регионе. На это и уходит 10–15 лет. Как правило, это две длительные командировки в страну и работа в центральном аппарате МИД. И все это при условии, что человек не перестает работать над собой – ведет личные исследования, пишет диссертацию, учится в аспирантуре.
        Это обязательная школа, как, скажем, в фигурном катании. Можно и на льду кататься безо всякой особой школы. Но если, не выучившись, попытаешься выполнить сложную фигуру, то упадешь. Так и в дипломатии. Если не пройти школу аналитического мастерства, то просто дипломатом стать можно, но дипломатом высокого уровня, я убежден – нет. Можно даже до чинов дослужиться, но писать такой чиновник будет либо скучноватые, либо залихватские донесения без глубокой смысловой нагрузки.

        А.Б. А какой процент доходит до уровня аналитика?
        А.П. У нас в Дипакадемии сегодня числится 300 аспирантов. Это много. Но мы знаем, что из них на защиту выйдет не более 30 процентов. Мы никого не отталкиваем, стараемся принять всех желающих, но работа исследователя трудна и неблагодарна. Она требует жертвенности и огромных усилий. Кому-то аналитика дается легче, кому-то труднее. Но в целом предстоит нелегкий труд.
        Я не хочу сказать, что защита диссертации – обязательное условие карьерного успеха. О.А. Трояновский, А.Ф. Добрынин, Г.М. Корниенко не были учеными, но были превосходными аналитиками, даже дипломатическими мыслителями, я бы так оценил. Однако их опыт подтверждает, что заниматься самообразованием, читать научную литературу (в том числе историческую), быть в курсе дискуссий о международных отношениях дипломату необходимо.

        А.Б. А лично Вы можете вспомнить, когда Вы впервые ощутили себя аналитиком?
        А.П. Да, помню. Это случилось, когда я приехал в Японию советником посольства в 1983 году. Послом тогда был В.Я. Павлов, потом его сменил П.А. Абрасимов. Мне было 40 лет. За плечами – первая командировка в Японию (1968–1971), защита диссертации и преподавание в МГИМО, работа в центральном аппарате МИД, потом командировка в представительство СССР при ООН. Только тогда я понял, что могу анализировать лучше других дипломатов посольства. Но, конечно, эпоха была совсем другая. В Советском Союзе «время текло медленнее», чем сегодня.

        А.Б. Какие три идеи Вы могли бы назвать наиболее значимыми с точки зрения их влияния на международные отношения в последние 15 лет?
        А.П. Все эти идеи «на слуху» – Ф. Фукуяма и «конец истории», С. Хантингтон и «конфликт цивилизаций», а также идея многополярности. Все так или иначе озабочены перспективой становления новой международной системы. После распада биполярности она ведь так и не сложилась окончательно, ее очертания трудно угадать.
        Сначала казалось, что есть единственный лидер и единый центр. Теперь ясно, что лидер не справляется со всем объемом принятых на себя обязательств. Афганистан и Ирак это показывают. Соединенные Штаты как лидер не смогли доказать ни правоту, ни эффективность своих решений, равно как они не смогли продемонстрировать способность генерировать лучшие идеи для мирового регулирования. Однополярность как мировой порядок не состоялась.
        Но и многополярность не складывается. Скажем, можно считать объединяющуюся Европу полюсом? В этой части мира идут процессы, которые сами жители ЕС еще не осознали. Они не поняли своей собственной перспективы. Евросоюз постоянно оглядывается на США. Но если хочешь быть лидером, то будь им, веди себя независимо.
        Россия и Китай тоже на роль безоговорочных полюсов претендовать пока не могут. Сомнительны перспективы объединения с двумя названными странами «держав среднего уровня» – Индии и Бразилии.
        Многополярность выглядит демократичнее, чем однополярность. Но как и однополярность, она не дала перспективных общемировых идей и не может обеспечить эффективное управление миром. Не увенчались удачей и попытки сделать генератором политических и экономических инноваций «группу восьми». Больше того, намерения (притворные или настоящие) «исключить» из этой группы Россию на самом деле – знак кризиса этой структуры, а не ее влияния. В свое время и из ООН пытались кого-то «выгонять». Но это было невозможно. За всю историю из ООН исключили только Тайвань, да и тот вышел из нее формально сам, причем его место было немедленно предоставлено КНР.
        Мир распался на своего рода «региональные кластеры», которые может быть когда-то и станут полюсами, а может быть и нет. Кажется логичным, что Америка, Европа и Азиатско-Тихоокеанский регион способны стать новыми центрами, но реализуется ли такой шанс, сказать трудно. Современный мир – система временных коалиций, и он будет таким оставаться в ближайшее время.

        А.Б. А как же глобализация?
        А.П. Мне кажется, в своем первоначальном виде этот проект не реализовался. Ведь исходно глобализация имела два важнейших измерения – экономическое и политическое, причем последнее подразумевало глобальную демократизацию. Но в Азии демократизация полностью захлебнулась. Да и с экономической глобализацией не все столь уж определенно. Сессия организации Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества в 2006 году, например, показала, что американцы стали говорить не о глобализации, а о создании регионального экономического блока. Страны Восточной Азии ответили им в том же ключе, однако по-своему: они стали создавать Восточноазиатское сообщество – тоже региональный блок, но без участия США. В этом смысле в Восточной Азии нет никакой глобализации. Какая глобализация может подойти Китаю – ему подходит только «глобализация под себя»! А рядом – Япония, которая «как последний самурай» сражается против открытия своих рынков. Эти страны «допускают» ровно столько глобализации, сколько им выгодно, и никак не больше.

        А.Б. Как же, а финансовые рынки, разве они не направляются процессами глобализации?
        А.П. Финансовые рынки на Востоке отлично поняли суть глобализации «на собственной шкуре» после азиатского финансового кризиса 1990-х годов. Мое глубокое убеждение в том, что этот кризис был организован западными финансистами, чтобы замедлить рост азиатских экономик. Во всяком случае именно так смысл событий тех лет воспринимают в Азии. Такое забыть трудно. Я как раз в те годы работал послом в Японии. С тех пор изменилось отношение азиатских стран к финансовой глобализации, они стали ее бояться, перестали доверять ее механизмам, понимая, что последние часто работают по сценариям, заранее продуманным конкурентами.
        Это изменило характер протекания мировых финансовых процессов. Думаю, поэтому не произошло того стремительного рывка к финансовой унификации и универсализации, о которых писали 10–15 лет назад. Перетоки капитала, конечно, никто не отменял. Но финансовые отношения между разными частями мира строятся теперь с учетом угрозы новых «рукотворных» кризисов. Похоже, что и в целом процесс финансовой и вообще экономической глобализации замедлился, он словно выдыхается. Остается не понятым: это циклический спад или решающий перелом. Но спад во всяком случае налицо. Не случайно, активность антиглобалистов снизилась: они тоже поняли, что страхи перед всемогуществом глобализации были преувеличены.

        А.Б. А может быть, политическая глобализация все-таки продолжается? Просто были слишком упрощенными представления о ней? В 2006 году американцы стали чаще говорить о «нелиберальных демократиях», а президент Дж. Буш даже признал возможность особых «арабских» моделей демократии...
        А.П. Это только подтверждает несостоятельность первоначальных концепций глобализации. Несмотря на присущую им эйфорию, они не сработали. Теперь авторы задним числом ищут оправдание своим ошибкам. Глобальные процессы идут. Но прямые и сопутствующие результаты этих процессов, как показывает опыт, оказываются не такими, как ожидали теоретики 1990-х годов. Нет глобального демократического общества и нет глобальной финансово-экономической системы, в которой были бы «преодолены» интересы отдельных стран, финансовых групп и региональных блоков.

        А.Б. Вы могли бы назвать три ключевых достижения и три серьезные проблемы внешней политики России?
        А.П. Прежде всего, за 15 лет в какой-то степени удалось восстановить влияние России, если не на весь комплекс международных отношений, то на его значительную часть. Очень важно, что в России начали более внятно формулировать собственное видение мировых процессов, осмысленное с учетом национальных интересов. Конечно, процесс выработки внешней политики еще нельзя считать полностью четко организованным и глубоко аналитически выверенным, но позитивный сдвиг налицо.
        Наконец, удалось ввести идею многополярности в оборот обсуждений в России и за ее пределами. Эта работа была начата Е.М. Примаковым в конце прошлого десятилетия. Идея пока не реализовалась, но ее популяризация стала фактом.

        А.Б. Но разве это не было «китайской задумкой»?
        А.П. Нет, хотя китайцам нравилась эта идея, и они ее высказывали. Но Китай не пытался ее пропагандировать в мире. Популяризацией многополярности научила заниматься российская дипломатия.

        А.Б. Возможно, Вы не разделите мои сомнения, но разве нынешней России, во всех смыслах еще не очень окрепшей, многополярность выгодней четкой иерархической системы? Ведь в последней по крайне мере понятно, кто твой благожелатель, а кто конкурент?
        А.П. Нас, как представляется, устроили бы оба варианта. Но ведь второй «не удался». Приходится думать о первом как о версии развития. Важно и другое. По своему интеллекту наша российская элита не приемлет лидерства, независимо от того, плох лидер или хорош. Мы просто отвергаем любую иерархию, потому что всегда сами хотим быть «наверху», даже если не можем. Фактически любого «иностранного» руководителя у нас не приемлют. Это своего рода «российская данность».

        А.Б. А что можно сказать об «энергетической дипломатии»?
        А.П. Очень хорошо, что мы стали ей заниматься. Хуже то, как неуклюже мы пытаемся ее реализовывать, совершая ошибки и создавая проблемы. Газовый скандал 2006 г. с Украиной напугал Евросоюз. Добавим к этому ущемление интересов иностранных инвесторов в проекте «Саха-лин-2» и в планах разработки Штокмановского месторождения. Сами по себе шаги по расширению российского контроля над этими проектами уместны и правильны в стратегической перспективе, но сделано все было предельно жестко. Норвежские компании, например, узнали об отрицательном решении по их заявке из сообщений СМИ, а до этого на всех уровнях подтверждали, что они войдут в консорциум. Никакой подготовки общественного мнения не велось. Просто поставили перед фактом. Естественно, что реакция зарубежных стран оказалась более бурной, чем это могло быть.
        Правда, учимся на ходу. К возможному обострению спора по газовым поставкам в Белоруссию стали готовиться заранее, предупреждая через СМИ всех потенциальных «жертв» очередной «газовой войны».
        В целом заниматься энергетической безопасностью необходимо. Дипломаты в этом смысле в прошлом году поработали хорошо – я имею в виду проведение саммита «группы восьми» по энергетическим вопросам в Санкт-Петербурге. Нередко дипломатам приходится исправлять промахи бизнеса.

        А.Б. Многие пишут, что на Западе существует предвзятость в отношении России, и там используют любой шанс, чтобы на нее прикрикнуть...
        А.П. Никто не любит ощущать свою зависимость, а западные партнеры в вопросах энергоснабжения от России зависят. Их нервные реакции предсказуемы и неизбежны. Но и нам скоромность не помешает. Не надо кичиться нашим «газовым оружием». В этом смысле есть чему учиться у китайской дипломатии. Китайцы не грозят, они молча загоняют оппонента в угол и вынуждают его соглашаться на свои условия. Конечно, обид в отношениях с Евросоюзом избежать было нельзя, но сделать его реакцию менее нервной – можно.
        В каком-то смысле наши трения с Белоруссией пришлись кстати. Если бы этой проблемы не было, ее стоило бы выдумать. Посмотрите, из-за этого спора впервые за 15 лет США попытались защищать Белоруссию перед Россией! Правда, вскоре они спохватились, но ситуация была крайне любопытной. Смысл российско-белорусского спора из-за цен ясен, а против рыночного принципа ценообразования выступать неловко...
        Экономические войны – неизбежный процесс. США и Япония – близкие союзники, а торговые войны между ними происходят регулярно – из-за поставок мяса, текстиля, виски, автомобилей, комплектующих. Другое дело, что нельзя допускать политизации экономических трений – задача дипломатии в этом и состоит.

        А.Б. Но неудачиу нас в сфере внешней политики тоже были...
        А.П. Еще бы. Первая неудача – в сфере отношений с СНГ. Мы не смогли найти верный алгоритм развития отношений с СНГ в целом и многими его странами, в частности.
        Вторая проблема – остатки менталитета «холодной войны». На Западе нет доверия в России, а у нас мало доверия к ЕС и США. Конечно, США не доверяют странам Евросоюза тоже, а те – Соединенным Штатам. Но недоверие в их отношениях не ведет в переоценкам стратегической ситуации. В отношениях России с Западом такое еще возможно. Если придать заурядным трениям политический импульс, то старое может вернуться. Беда может начаться с пустяков, с субъективных факторов. Если вовремя противоречия не перевести в канал разумного диалога, всякое может случиться.
        Третья проблема – обеспечение российских экономических интересов за рубежом. Позиции отечественного бизнеса на мировых рынках пока остаются слабыми всюду, за исключением сфер нефти, газа и экспорта вооружений. Систематическая стратегия защиты интересов бизнеса – перспектива нашей дипломатии. Россия иногда вводит ограничения на ввоз мяса или рыбы. Но это – разовые меры, продуманной линии в этой области нет. Между тем, в посольствах большинства стран самые крупные отделы – экономические. Дипломаты оказывают политическую поддержку бизнесменам: занимаются лоббированием или нейтрализацией экономических трений.
        В России сегодня дипломатия в значительной степени работает сама по себе, а бизнес – сам по себе. Если российские бизнесмены затевают дело за рубежом, они чаще всего не информируют об этом местное российское посольство и не просят у него совета и поддержки. В посольство обращаются, когда начинают проигрывать, а тогда уже бывает поздно, и дипломаты помочь не могут.
        В 1990-х годах российский бизнес был полутеневым, и его представители за границей боялись, что посольства сообщат об их сомнительных проектах в Москву. Посольства, конечно, информируют государственные органы, если деятельность каких-то российских компаний в стране пребывания наносит ущерб национальным интересам России.
        Сейчас отечественный бизнес очистился, легализовался. И окреп. Предприниматели решили, что поддержка посольств им не нужна. Бизнес стал пользоваться услугами иностранных посредников, которые обещают на коммерческой основе решить те задачи, которые на самом деле они решить не в состоянии. Ведь многие экономические вопросы требует политического сопровождения, а его большинство посредников гарантировать не в состоянии. К примеру, я уверен, что неудача с «Северсталью» возникла из-за самоуверенности ее руководителей1. Если бы с самого начала эта компания шла к сделке, опираясь на помощь дипломатов, то либо она выиграла бы сделку, либо вовремя достойно отказалась от нее, не ставя под удар свою репутацию и не порождая скандала. Сильные компании – даже «Газпром» – на деле не всегда понимают, насколько сильнее они могли бы стать, вступив в союз с дипломатами.
        До сих пор бизнес «взаимодействует» с посольствами главным образом в форме переманивания квалифицированных сотрудников или попыток «скупить» информацию, пользуясь тем, что труд дипломатов оплачивается недостаточно. Между тем, существует практика заключения соглашений между компаниями и МИД об оказании предпринимателям соответствующей поддержки. Если такое соглашение подписано, посольство получает указание помочь тем или иным предпринимателям. Такие контракты подписаны МИД с РЖД (Российскими железными дорогами), а также с некоторыми банками.

        А.Б. Вы имеете очень разнообразный опыт работы. Каким образом в первую очередь Вы хотели бы его использовать в своем новом качестве – ректора Дипломатической академии МИД?
        А.П. Дипакадемия существует более 70 лет. Это сложившаяся структура со своими традициями и понятной ролью – главного института систематической переподготовки дипломатических кадров и подготовки их из числа лиц с высшим образованием, не имеющих по разным причинам базовой подготовки дипломатического профиля. Условия финансирования последних 15 лет вынудили Академию заняться коммерческой деятельностью в форме предоставления платных образовательных услуг. Мы развиваем это направление, подчеркиваю, под давлением экономических обстоятельств.
        В принципе мы готовим кадры для государства, его федеральных органов и региональных властей. Мы и впредь должны оставаться в рамках системы МИД, но в идеале наша Академия должна стать Дипломатической академией государственной службы. Она может готовить чиновников самого высокого ранга, которые по долгу службы станут заниматься внешнеэкономическими и внешнеполитическими связями.
        Сейчас на государственную службу приходят чиновники со слабыми знаниями мира. При этом практически все ведомства занимаются внешними связями, и потребность в соответствующих специалистах огромна. Приходилось наблюдать удивительные ситуации. На переговорах с иностранными партнерами российская делегация, состоящая из представителей разных министерств, не имеет единой линии – каждый сам за себя, за свое министерство. Никому не приходит в голову, что надо заранее проговорить стратегию и тактику ведения диалога с иностранным партнером, согласовать позиции, попытаться помочь друг другу и всем вместе добиться от противоположной стороны наиболее выгодных условий.
        Неудовлетворительно обстоит дело со знанием иностранных языков. Приезжающие делегации просят переводчиков из посольств, не понимая, что в посольствах нет переводчиков, а есть дипломаты. В общем, учить есть чему – и сотрудников федеральных ведомств, и региональных органов власти.
        В идеале министерства и ведомства (а все они имеют в своем составе подразделения внешних связей) должны посылать в Академию своих сотрудников на учебу или переподготовку. В Академии есть трехлетний вечерний факультет второго высшего образования. Там учатся солидные люди – депутаты Федерального Собрания, их помощники, спортсмены-олимпийцы, которые вовремя задумались о работе в международных спортивных организациях по завершении собственной спортивной карьеры. Конечно, наши выпускники нужны и коммерческим структурам. В Академии есть и целевые специализированные курсы, рассчитанные на различные категории госслужащих.
        Без бюджетного финансирования Академии не обойтись, мы ведь готовим кадры для государства. Но и коммерческая деятельность будет занимать в наших планах значительное место. Мы рассчитываем серьезно расширить контакты с деловым миром. Предполагается сформировать Попечительский совет Академии с участием выпускников, многие из которых ушли в бизнес. Создается Ассоциация выпускников Дипакадемии, причем к ней присоединятся не только российские граждане, но и те, кто окончил Дипакадемию еще в советское время – граждане Германии, Польши, Болгарии. Многие из них занялись предпринимательством.
        Кстати, у нас учатся (чаще всего в аспирантуре) работающие в Москве дипломаты зарубежных стран – Афганистана, государств Африки, стран СНГ.

        А.Б. Вы обладаете колоссальным опытом международного общения, как бы Вы могли сопоставить уровень подготовки российских дипломатов и дипломатов других стран?
        А.П. Вспоминая времена Советского Союза, с уверенностью скажу, что наши дипломаты, как правило, на голову превосходили дипломатов других государств по уровню знания страны пребывания. В СССР была очень сильная страноведческая подготовка, этого никто не оспаривал. Преимущество в первую очередь бросалось в глаза в странах Востока. Достаточно сказать, что практически весь дипломатический персонал посольств СССР в Китае, Японии, КНДР, Республике Корее или арабских странах приезжал со знанием языка страны назначения. Ничего подобного в посольствах других стран не было. Американцы или британцы, например, нанимали переводчиков из числа местных граждан, они переводили местную прессу, ходили с ними на приемы, беседы. Наши посольства полностью обходились своими специалистами.
        Существовали сильные «школы страноведения». Это было очень продуктивно, хотя имело и оборотную сторону. Дипломаты-страноведы были сосредоточены на «своих» странах, им было труднее переключиться на общие вопросы международной политики. Но рядом со страноведами существовали сильные «школы специалистов» по общим проблемам. Этих специалистов тоже долго и тщательно готовили, например, по разоруженческой или ооновской тематике. Правда, перейти из одной когорты в другую было сложно. Но в целом система работала неплохо.
        Сегодня ситуация иная. Например, европейские «страноведческие» школы почти ушли в прошлое. С большим трудом можно отыскать дипломата на высоком уровне со знанием французского, немецкого и скандинавских языков. Современный дипломат перемещается из Британии в Словакию, потом – в Венгрию и т.п. Он говорит по-английски, но даже английский изучить досконально ему некогда. «Школы» по Италии, Германии, Франции, Великобритании, не говоря уже о Польше, теперь малочислены.
        Не лучше с переговорщиками-глобалистами. Площадок многосторонних обсуждений глобальных проблем становится все больше, и специалисты кочуют из одной – в другую. Преемственности мало, а значит, нет глубины понимания. Поскольку на дипломатической службе еще остаются «старые специалисты», они помогают предотвратить снижение общего уровня работы. Но проблема стоит остро: оптимального сочетания страноведения и изучения общих мировых проблем пока не найдено.

        А.Б. Но ведь то, что получилось со страноведческими исследованиям в России, отражает мировую тенденцию. Сначала европейцы стали говорить, что надо изучать не отдельные страны, а «Еврорегион» в целом, а потом и американцы заговорили о том, что «area studies» совершенно не нужны, так как в условиях глобализации все решают «global studies».
        А.П. Да? И к чему они пришли? К тому, что пришлось в аварийном порядке решать задачу подготовки специалистов со знанием восточных языков для работы в Ираке, Афганистане и других «горячих точках». Даже у ЦРУ не оказалось достаточного количества страноведов по Востоку! А в это время в Москве чиновники продолжают сомневаться: надо или не надо сохранять «востоковедение» в списке номенклатуры вузовских специальностей. Каких-то 20 лет назад японоведение в нашей стране было высочайшего уровня. А теперь?

        А.Б. Но рынок диктует: если английского языка достаточно для зарабатывания денег, то желающих учить трудный восточный язык оказывается мало.
        А.П. Верно, но подумайте: в МИД и российском посольстве в Индонезии почти не осталось специалистов со знанием индонезийского языка. Это же неправильно. Понятно, что сотрудник не может всю жизнь работать в одной стране. Но он может, поработав в разных странах, периодически возвращаться в страну, язык которой он изучал как основной. Служба кадров должна следить за этим, таких специалистов надо беречь и предоставлять им льготы и привилегии.
        Кажется ложной посылка о том, что страноведение настолько сужает кругозор специалиста, что он становится неконкурентоспосоным по отношению к зарубежным дипломатам. Все зависит от качества подготовки. Меня в МГИМО готовили как специалиста по Японии, но я не помню, чтобы за свою карьеру мне довелось хоть раз почувствовать недостаточность своей подготовки по сравнению с иностранными коллегами, учившимися в Оксфорде или Стэнфорде.
        Другое дело, что как дипломат ты обязан всю жизнь учиться. Пусть ты не будешь разбираться во всех аспектах глобальной ситуации, но понимать основные ее процессы сумеешь. Ясно и другое – если ты не специалист в чем-то конкретном, то ты не специалист ни в чем.
        Многие страны пробовали найти оптимальный вариант подготовки специалистов страноведческого и общего профилей. В Японии для министерства иностранных дел готовят и глобалистов, и страноведов. Глобалистов по экономическому, политическому или правовому направлениям готовит практически только один университет – Токийский. Но придя в МИД, выпускники этого университета все равно получают языковую подготовку по основным языкам мира – русскому, китайскому, немецкому, французскому. Первая командировка глобалиста – всегда в конкретную страну, а не в международную организацию. Более того, среди глобалистов формируются «страноведческие группировки», и независимо от того, где работает глобалист, он помнит о своей принадлежности к ней.
        Страноведы – выпускники разных японских университетов. Их готовят как специалистов по странам. Поступив на службу, страноведы всегда попадают под начало глобалистов, начинают на них «пахать». Они интеллектуально поддерживают глобалиста, питают его своими более глубокими знаниями языка, страны и людей. При этом страноведа всегда считают, условно говоря, «хуже» подготовленным, и он может рассчитывать в лучшем случае на назначение посланником или послом в какой-нибудь «малой стране». В Японии пытались внести коррективы в эту несправедливую практику, разрешив страноведам, сдав специальный экзамен, перейти в категорию глобалистов. Как бы то ни было, японцы понимают, что глобалисты без страноведов работать не могут. От себя добавлю: я знаю немало случаев успешного переключения страноведов на общие проблемы, но не помню ни одной ситуации, когда случилось бы наоборот.
        Думаю, нам надо выбрать 30–40 ключевых стран и языков и как можно скорее возобновить их полноценное изучение и подготовку высококачественных специалитстов-востоковедов.
        Комплексное страноведение надо возрождать. В этом смысле нужны продуманные и очень основательные решения, для которых требуется критическая масса мыслей, аргументов и энергии.

        А.Б. Большое спасибо, Александр Николаевич, за внимание к читателям нашего журнала.

Примечание

      130 июня 2006 г. акционеры франко-испано-люксембургской компании «Arcelor» проголосовали против объединения с российской компанией «Северсталь». Предпочтение было отдано англо-голландской компании «Mittal Steel» (Прим. ред.).


HTML-верстка Н. И. Нешева
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2014