Главная | Новости | Для авторов | Редакционная коллегия | Архив номеров | Отклики | Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Рукописи не горят. Рецензии

ФАБРИКА МЫСЛИ И СВЕТСКИЙ КЛУБ

Черкасов П.П. ИМЭМО. Институт мировой экономики и международных отношений. Портрет на фоне эпохи М.: Весь мир, 2005. 570 с.

        Это книга об истории института в портретах, документах, устных свидетельствах и комментариях. Ее выход – событие примечательное как минимум в двух отношениях. Во-первых, потому что до П.П. Черкасова в России никто, кажется, не рисковал писать историй научных институтов политологического, тем более международно-политического профиля. Во-вторых, оттого, что объектом авторского рассмотрения стал именно Институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) РАН – институт, без уяснения роли которого в отечественной общественно-политической мысли второй половины ХХ в. нельзя даже претендовать на понимание интеллектуальных процессов в нашей стране.
        ИМЭМО и в прежние годы был интеллектуальным флагманом науки о международных отношениях в нашей стране. Его идеи (и даже их «утечки») оплодотворяли исследователей в других научных центрах страны, задавали методологическую и теоретическую планку анализа, формировали ориентиры научного поиска, наконец, возбуждали осознанное или подсознательное желание уподобиться имэмовцам, приобщиться к ним, сделать «не хуже, чем они» – в этом состояла выдающаяся «культуртрегерская» роль ИМЭМО в отечественной политической науке. Не случайно именно с этим институтом вольно или невольно соизмеряли свои достижения другие академические центры политологического знания – прежде всего Институт США и Канады, Институт востоковедения, отчасти Институт экономики мировой социалистической системы (позднее – Институт международных экономических и политических исследований /ИМЭПИ/) и регионоведческие институты системы АН СССР-РАН.
        С учетом ключевого положения, которое ИМЭМО и его непосредственный предшественник – Институт мирового хозяйства и мировой политики (ИМХМП) во главе с Е.С. Варгой – занимали в Советском Союзе, книга фактически оказалась трудом по истории российской политологии. Надо было иметь смелость приняться за такой труд, терпение довести его до условного завершения (в принципе такая работа бесконечна) и... решимость остановиться в момент, когда авторское знание наталкивается на невозможность этим знанием поделиться – без риска поссориться с живыми носителями той самой традиции, которую автор рискнул сделать предметом своего анализа.
        Историк глубокий и талантливый, Петр Петрович Черкасов (в который раз!) доказал, что всеми тремя этими качествами он обладает. Текст получился умный, убедительный, насыщенный и предельно деликатный всякий раз, как только речь заходит о людях и ситуациях, человеческие оценки которых не просто разнятся, но и разнятся с полным на то основанием. Вызывает понимание авторская реплика в предисловии: рассказ об истории ИМЭМО остановлен в той точке, далее которой вести нить повествования невозможно, оставаясь на позиции «неприсоединения». В самом деле, даже сегодня трудно бесстрастно говорить и о тонкостях межличностных отношений в ИМЭМО, и о гонениях на «внутрисистемных» диссидентов-имэмовцев 1980-х годов и об их политической деятельности вне института в 1990-х, и, наконец, о той роли, которую сыграли для судеб российской науки и Российского государства столь различавшиеся между собой выходцы из ИМЭМО. Хотя после начала «перестройки» М.С. Горбачева прошло двадцать лет, а с распада СССР – пятнадцать, хладно рассуждать об этом этапе российской истории, отечественной науки и общественно-политических борениях в нашей стране сложно. Думаю, П.П. Черкасов был прав, закончив книгу сюжетом о последних годах директорства Н.Н. Иноземцева и завершении борьбы за сохранение его интеллектуального, духовного и политического наследия. Позднейшие части истории ИМЭМО оставлены заботам возможных продолжателей авторского замысла – время, думаю, еще приспеет. Труд и без того проделан огромный и замечательный.
        Впечатления от книги можно разделить на две группы. Первая – историко-познавательные. Автор по крохам собрал и обобщил массу малоизвестных и совсем новых фактов предыстории и истории ИМЭМО. Фактически у него в какой-то мере получилось исследование интеллектуальных истоков отечественной политологии «объективистского», реалистическо-реформистского, западнического типа в Советском Союзе и России – в той форме, разумеется, в которой эта традиция вообще могла возникнуть и выжить в условиях советского социализма. Оставаясь приверженным избранной им логике портретного повествования (показ истории через очерки биографий личностей), П.П. Черкасов начал с Е.С. Варги. Нынешнему поколению читателей будет как минимум любопытно узнать, что первым аналитиком-международником (в современном смысле) Советского Союза оказался немецкоговорящий венгерский еврей, побывавший в 1919 г. министром финансов в (недолговечном) правительстве Венгерской Советской Республики при Бела Куне! Вот откуда у Е.С. Варги его казавшаяся (читателям его книг) почти прирожденной способность мыслить категориями всемирного рынка и мировой системы, даже если его словоупотребление несколько отличалось от современного1.
        Яснее становится и базовая методологическая концепция лучшей части отечественной политологии 1940–1950-х годов: привить интернационалистское, глобальное видение политики на советской почве, усвоить и освоить его через марксистское (по Варге, а не по Сталину) осмысление и формулирование принятым языком политических документов того времени. Рискованнейшая задача по политическим условиям тех десятилетий, но все же задача, которая, очевидно, всегда оставалась – с соответствующими поправками – актуальной для научного коллектива ИМЭМО.
        Видимо, от Е.С. Варги пошло и другое важнейшее достоинство современной имэмовской школы – ее «крутой замес» на экономическом анализе, учете глубинных тенденций мировой экономики, социально-экономической проблематики, научно-технической составляющей международной политики. Из логики постоянной соотнесенности отечественных исследований с мировыми – высокий уровень имэмовских анализов, их ориентация на конкурентоспособность по отношению к зарубежными научным школам.
        П.П. Черкасов, скрупулезно сверяясь с архивами, восстановил историю разгона ИМХМП и воссоздания на его обломках ИМЭМО с особым акцентом на первых послевоенных десятилетиях – годы лидерства самого Е.С. Варги, а затем – А.А. Арзуманяна и, конечно, Н.Н. Иноземцева. История института показана не столько с научно-теоретической, сколько с жизненно-организационной точки зрения (с позиции, как бы сказали в школе Броделя, анализа «структур повседневности»). Это история не научной школы, а научного учреждения – государственной структуры, игравшей важную роль в формулировании постулатов, которые могли так или иначе помогать или препятствовать то одной, то другой группировке в аппарате ЦК КПСС («прогрессистам» или «консерватором») проводить в жизнь свои установки.
        «Портретный подход» сделал повествование интересным, придал ему живость и убедительность. Удача автора – фигура первого директора ИМЭМО, академика А.А. Арзуманяна, которому выпало воссоздавать институт еще при жизни Е.С. Варги. Автор нарисовал А.А. Арзуманяна гением не столько «научной креативности», сколько «научной организации». Благодаря его дальновидности и энергии ИМЭМО сначала собрал в своих стенах лучшие научные кадры, а потом получил собственное здание – задача, масштабность которой становится по-настоящему понятной только в современных российских условиях.
        Образованный и умный А.А. Арзуманян был ориентирован на результат во имя дела. Это позволяло ему, не особенно церемонясь, использовать при необходимости свои родственные связи с А.И. Микояном – в те годы членом Политбюро ЦК КПСС, близким к Н.С. Хрущеву. Это существенно повышало авторитет директора ИМЭМО и института в целом – еще один штрих к пониманию трудностей современной российской академической жизни. А.А. Арзуманян предстает государственником – не в современном узко утилитарном смысле, а в значении «человек государственного ума и масштаба личности».
        Рисуя этот портрет, автор не был скован конкурентным фоном в том смысле, что других попыток очертить фигуру А.А. Арзуманяна, насколько известно, не предпринималось. Другое дело – личность Н.Н. Иноземцева. Выдающийся организатор науки, ученый, яркая замечательная личность – он успел стать в нашей стране своего рода «позитивным символом». Даже сегодня говорить о нем плохо «стесняются» его явные недруги той поры. Даже считающие себя обиженными им, отдают ему должное2. «Эпоха Иноземцева» – расцвет ИМЭМО и в известном смысле подъем всей отечественной науки о международных отношениях. Благодаря серии книг, изданных в конце 1980-х – начале 1990-х годов, был создан своего рода канон подачи материалов об этом человеке. Живы и пользуются авторитетов некоторые его родственники и многие соратники. П.П. Черкасову было сложно просоответствовать всем их ощущениям и ожиданиям. Автор и не стал к этому стремиться. Он просто зафиксировал как можно больше, по-видимому, оказавшихся ему доступными свидетельств, не впадая в опасный соблазн «умствований» по поводу таковых. Соответствующие части текста написаны в духе лучших (без иронии) образцов старой советской «школы политических иносказаний». Позиция пишущего обозначена контекстом, а смыслы вычитываются между строк. Читатели найдут простор и поводы для самых многомерных размышлений, за что автору – спасибо. Кстати, досадно, что о других величественных фигурах академической жизни той поры – Е.М. Примакове и Г.А. Арбатове – серьезные авторы пока не написали.
        В ряде мест автор, похоже, сознательно самоограничился позицией хроникера. Он приводит пространные выписки из протоколов обсуждений персональных дел на парткоме института, цитаты воспоминаний участников событий. Кажется, автору трудно или, может быть, неприятно комментировать события. Во всяком случае, он не находит возможным давать собственные оценки тому, о чем повествует. Не удивительно. Происходившие в разные годы мои собственные разговоры с имэмовцами, причастными к событиям 1970–1980-х годов (Я.А. Певзнером, М.Г. Носовым, М.А. Портным, Ю.С. Столяровым, Н.А. Косолаповым) побуждают думать, что институтская жизнь тех лет направлялась не только «большой политикой» – давлением ЦК КПСС и КГБ СССР, но и силой многочисленных внутренних борений, карьерного соперничества и личных приязней-неприязней. В контексте последних, например, я лично склонен воспринимать приведенный к книге в целом достоверный, но явно не полный рассказ о судьбе видного отечественного японоведа Д.В. Петрова, блестяще начавшего, но не сумевшего продолжить свою карьеру в стенах ИМЭМО.
        По-моему, монография выводит читателя к очень значимому наблюдению о сообществе отечественных международников тех лет – это вторая группа впечатлений от прочитанного. Материалы П.П. Черкасова показывают важнейший сдвиг в структуре этого сообщества, обычно ускользающий от внимания специалистов. К 1980-м годам ИМЭМО (по-видимому, как и Институт США и Канады) приобрел в обществе и государстве сдвоенную функцию, оказавшись одновременно и ведущим научно-аналитическим центром, и полузакрытым привилегированным общественно-политическим клубом интеллектуалов. У института появились, так сказать, аналитическая и «клубная» функции. Первая – была официальной. Вторая – неформальной и в этом смысле «теневой». В какой-то момент («дело Фадина»3 позволяет его датировать) вторая функция попыталась, если не заслонить первую, то стать с ней вровень. Это и стало причиной конфликта вокруг ИМЭМО и внутри его самого. С опозданием разглядев претензии «клубников» подняться над «аналитиками», спецслужбы и люди в ЦК попытались переломить ситуацию, что вызвало скандал и не вполне успешные (а в некоторых случаях – безуспешные) для власти попытки подавить институтских диссидентов.
        Отсюда еще два не вполне стандартных заключения. Во-первых, мера репрессивности советского режима при Л.И. Брежневе (1964–1982) в отечественной и зарубежной литературе преувеличена. После столь контрастных между собой польских и венгерских событий 1956 года, советская власть, похоже, в принципе негласно согласилась с допустимостью некоторой степени «внутренней фронды» (внутрисистемного диссидентства, как его называют в рецензируемой книге)4. Власть становилась непримиримой к несогласным лишь только, если она решала, что их деятельность смыкается с «антисоветскими силами» вне Советского Союза. Если же речь шла об оппозиции «в рамках системы», то ее можно было терпеть, не давая, конечно, возможности укрепляться. Такая оценка коррелируется с мнением академика Н.А. Симонии, который вне ИМЭМО, но приблизительно в те же годы сам оказывался в позиции «внутрисистемного оппонирования» официальной науке5.
        Во-вторых, внутреннее диссидентство было «плотью от плоти» самой системы. Диссиденты-имэмовцы (Т.С. Ворожейкина, К.Ю. Барановский, А.В. Фадин) не были «детьми улицы», а происходили из респектабельных и даже номенклатурных советских семей. Другое дело, что никто из них, как показала жизнь, не принадлежал, по-видимому, к «людям науки». В этом и заключается разительный контраст с диссидентами 1950-х годов – такими, как, скажем, М.А. Чешков, который, несмотря на 6 лет заключения, смог вырасти в крупнейшего отечественного методолога международных отношений. Фигуранты «дела Фадина» были представителями «клубной», а не «аналитической» составляющей коллектива ИМЭМО. Они входили в круг, скорее, любителей «поговорить об умном», чем «попотеть над трудным» делом добывания нового знания. Вряд ли случайно, что после падения советской власти участники имэмовской фронды в лучшем случае нашли себя в журналистике, оказавшись в первых рядах тех, кто оставил собственно научно-аналитические занятия.
        «Клубники», похоже, не особенно дорожили плодами трудов аналитиков. Или еще жестче: аналитики, включая Н.Н. Иноземцева, расплачивались за права «клубников». Конечно, это слишком огрубленное противопоставление. Однако немалая часть имэмовцев остались при убеждении: роль «клубников» была самоприсвоенной, лежавшей на периферии работы ИМЭМО. Они не вносили заметного вклада в работу Института, «зато» своим гитпертрофированным самолюбованием и непризнанием реалий осложняли его жизнь. Примеры по-настоящему крупных ученых Г.И. Мирского и К.Л. Майданика в этом смысле только подтверждают такое мнение: оба прошли по «делу Фадина» только по касательной, оба лишь соучаствовали в «клубной» жизни ИМЭМО, сохранив аналитику своим основным предназначением и тогда, и ныне.
        «Клубники», несомненно, вносили немалый вклад в формирование атмосферы интеллектуальной раскованности характерной для ИМЭМО (и ИСКАН). В этом смысле они были полноценной частью институтского организма. Но верно и другое – именно «клубники», легко расставшись с наукой, ринулись в общественные баталии конца 1980-х – начала 1990-х годов. Бремя спасения института в условиях «дико-рыночной жизни» России словно само собой легло на плечи аналитиков – сначала В.А. Мартынова и О.Н. Быкова, а затем – Н.А. Симонии, А.А. Дынкина, В.Г. Барановского и других. И с позиций истории, или, точнее, исторической выживаемости, последний факт представляется наиболее фундаментальным.
        Эту книгу стоит почитать всем профессиональным международникам независимо от возраста и рода деятельности. Она дает огромный материал для саморефлексии, которой нам по условиям страшно перенапряженной текущей жизни остро не хватает.
Алексей Богатуров,
доктор политических наук

Примечания

      1Варга Е.С. Основные вопросы экономики и политики империализма. Издание 2-е. М.: Госполитиздат, 1957.
      2В этом смысле вспоминается разговор в Институте Дальнего Востока АН СССР, куда ушел с явной обидой от Н.Н. Иноземцева в 1976 г. мой тогдашний научный руководитель и начальник Д.В. Петров. Дело было в 1982 году, в день похорон Николая Николаевича. Д.В. Петров заехал в Институт вечером после прощальной церемонии, похоже, не желая сразу показываться на глаза семье. Он выглядел взволнованным, расстроенным, даже подавленным. Обращаясь ко мне, Дмитрий Васильевич сокрушенно сказал: «Вы даже представить себе не можете, что он для всех значил! Все самое передовое, прогрессивное, новое все пробивал только он. Кто теперь придет на его место?».
      3Фадин А.В. - историк, журналист. Работал в Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР (ИМЭМО) в отделе развивающихся стран. В июне 1982 г. был арестован с группой коллег за издание подпольных журналов «Варианты» и «Левый поворот».
      4Владислав Гомулка в Польше в этом смысле действовал как «внутрисистемный диссидент», и его линия оказалась неприятной, но приемлемой для Москвы. В Венгрии Имре Надь, наоборот, рискнувший обратиться за помощью к Западу, действовал как «разрушитель системы» и против него была применена сила.
      5См.: Симония Н.А. «Мой марксизм - это не марксизм советских учебников» // Международные процессы. 2005. . № 1. С. 87-96.


HTML-верстка Н. И. Нешева
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015