Главная|Новости|Для авторов|Редакционная коллегия|Архив номеров|Отклики|Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Persona grata
Лики и личности

  Наталья Иванова


   


  «ИННОВАЦИИ – ЭТО ЭКОНОМИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ПРОГРЕССА…»


    Осенью 2009 г. Нобелевский комитет впервые присудил премию женщине-экономисту. Лауреатом стала 76-ти летняя американка Элинор Остром. «Женская волна» в науке продолжает подниматься, и Россия в этом смысле вписывается в общемировой тренд. Свидетельство тому – Наталья Ивановна Иванова – первая в нашей стране женщина, избранная в 2008 г. членом-корреспондентом РАН по Секции международных отношений Отделения общественных наук.
    Н.И.Иванова родилась во Владивостоке в семье военнослужащего и только с конца 1960-х годов стала жить и учиться, потом работать в Москве. В 1966–1968 годах училась на Инженерно-экономическом факультете Дальневосточного технологического института (Владивосток), а 1968–1971 годах – на Инженерно-экономическом факультете Московского технологического института пищевой промышленности.
    В 1973 г. Н.И.Иванова влилась в коллектив Института мировой экономики и международных отношений РАН, с которым не расстается до сих пор. В институте проделала путь от научного сотрудника до первого заместителя директора (с 2007 г.). В 1979 г. защитила кандидатскую диссертацию («Продовольственные комплексы СССР и США: сопоставительный экономический анализ», ИМЭМО АН СССР), а в 2008 г. – докторскую («Формирование и эволюция национальных инновационных систем», ИМЭМО РАН).
    Н.И.Иванова – крупный специалист в области теории инновационного развития, национальных инновационных систем, научной и инновационной политики и экономического прогнозирования. Ею опубликовано более 100 научных трудов (около 200 п.л.), издававшихся, помимо России, в США и странах ЕС.

    15 сентября 2009 г. в ИМЭМО РАН состоялась беседа Н.И. Ивановой с главным редактором «Международных процессов» А.Д. Богатуровым.

 

   А.Б. Рискну спросить Вас о «женской доле» в сообществе международников. Известно, что многие иронизируют по этому поводу, а иронизировать особенно нечего. Рост числа женщин среди международников – действительно серьезная тенденция, хотя все оценивают ее последствия по-разному. Кто-то говорит, что идет феминизация и науки, и практической политики. В МИДе этого побаиваются. Но многие находят в этом явлении положительные стороны…
   Н.И. Во-первых, есть общественное измерение проблемы. Оно связано с уровнем решения гендерных проблем в обществе. Хорошо, что Вы завели этот разговор не 8 Марта, а по другому поводу. Понятно, что по мере того как женщины получают в социальной жизни реальное, а не провозглашенное равенство и в то же время преодолевают издержки феминизма, все больше выравнивается отношение к этому сложному вопросу. Во-вторых, профессиональная карьера женщин сейчас мало отличается от мужской в развитых странах, да и во многих развивающихся. Выход женщин на все уровни профессионального роста не должен рассматриваться как странное явление. Чем более развита страна, тем больше в ней женщин в политике. Посмотрим на канцлера Германии, нескольких госсекретарей США, на Норвегию и Швецию, о которых скептики говорили, что там правительство домохозяек. Все эти страны прекрасно решают свои проблемы. Уместно вспомнить о Маргарет Тэтчер, «железной леди» британской политики. Не говоря уже о Ю. Тимошенко, про которую говорят, что она единственный «мужик» в украинской власти. Те же процессы идут в науке.
    Есть исследования на тему «Роль женщин в науке». Ими особенно увлекались на Западе в 1970-х – 1980-х годах. Вывод, как правило, один: те направления, в которых доля женщин быстро растет по сравнению со средними показателями, имеют лучшие показатели результативности. В целом, я думаю, чем больше серьезных женщин, тем здоровее атмосфера в научных коллективах. Конечно, имеется в виду, что женщины должны находиться и на руководящих постах.
    Формальные показатели в этом смысле неуместны. Нужен естественный процесс. Мы видим, что он идет и в России – быстрее всего в бизнесе. В 1990-х годах стало ясно, что женщины прекрасно, в среднем лучше, чем мужчины, адаптируются к бизнесу. Они ответственны, работоспособны, умеют наладить работу в очень многих сферах. Но это было простое «приведение в норму», ликвидация аномалии – ведь до того процесс выдвижения женщин был задавлен, заторможен из-за целого ряда искусственных преград.

   А.Б. А может быть, просто приток женщин – это «прорыв плотины», поскольку в советские годы накопилось много творчески невостребованных умных женщин, и все они «взмыли вверх» после 1991 г. и больше такого не будет?
   Н.И. Конечно, будучи волнообразным, этот процесс не будет развиваться линейно. Объективно необходим процесс нормализации, приведения в соответствие с реальностью. Формально в СССР женщины имели равные права, но, как Вы говорите, «плотина» все-таки была, активность женщин тормозили. Сегодня малый бизнес в России почти сплошь женский, а в Советском Союзе даже в женской парикмахерской начальником старались поставить мужчину. И так – во всей сфере обслуживания. Теперь все выправляется – и в бизнесе, и в науке. Но наука заслуживает отдельного разговора.
    Моя научная карьера, конечно, не была молниеносной. С детства мне было интересно все, что происходит в мире. Помните у Бродского: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции, у моря». Так вот я выросла во Владивостоке – городе, который общался со всем миром, хотя был «закрытым». Мой дядя был капитаном дальнего плавания, он видел почти весь мир, и при этом весьма трезво сравнивал наши и «заграничные» реалии. У нас была большая дружная семья, в ней были и рыбаки, и моряки.

   А.Б. А в институте Вы учили восточные языки – корейский, японский?
   Н.И. Нет, ничего такого я не изучала, потому что мне тогда понравилась идея стать экономистом. Как раз в то время стали открываться экономические факультеты во всех городах СССР…

   А.Б. А Вы заканчивали ДВГУ?
   Н.И. Нет, в ДВГУ не было экономического факультета. Хотя я закончила школу с медалью, мне пришлось пойти учиться туда, где был экономический факультет, а он был во Владивостокском технологическом институте. Это учебное заведение было ориентировано на подготовку специалистов для рыбной промышленности. Но экономический факультет был только там, конкурс на него был огромный, одних медалистов – толпа… Все ринулись делаться экономистами, это было в 1966 году. В итоге я получила инженерно-экономическую специальность.
    Отец был военным, и его вскоре перевели в Москву. Так я оказалась в столице и закончила уже Московский технологический пищевой институт, точнее его инженерно-экономический факультет, который более всего соответствовал профилю моего дальневосточного ВУЗа. Мой сын потом шутил: «Ты инженер минус экономист». Он имел в виду, что «инженерно-экономический» пишется через тире.
    Дальнейшая специализация определилась тем, что в 1970-х годах существовала довольно масштабная государственная научно-исследовательская программа сопоставлений. Ее задача была в том, чтобы изучить экономики разных стран мира и выяснить, по каким направлениям Советский Союз отставал, а где опережал конкурентов. Мне просто повезло: у меня был красный диплом, и при распределении я попала на работу к выходцу из ИМЭМО – В.Д. Новакову. Он тогда в институте министерства пищевой промышленности руководил направлением международных сопоставлений уровня производительности труда в отрасли. Там я и начала работать, а через два года по совету Новакова поступила в аспирантуру ИМЭМО.

   А.Б. Так получается, это Ваш папа отправил Вас в науку?
   Н.И. (Смеется) Да, можно сказать и так, ведь если бы папу не перевели в Москву...
    Но были и мои собственные решения. Например, когда возник выбор – поступать в аспирантуру ИМЭМО или идти в аппарат министерства – я выбрала институт. У меня к тому времени уже были научные публикации.
    Помню, как меня вызвал начальник главка в министерстве и предложил идти работать в главк за бешеные по тем временам деньги – 200 рублей в месяц (у меня была зарплата 100 рублей). Это происходило в здании министерства на Калининском проспекте. Тогда оно было новым, престижным и красивым, плюс шикарная министерская столовая, бонусы, премии… После разговора я пришла домой и все рассказала мужу (он у меня ученый-физик). Вот он и сказал: «Зачем тебе эта бюрократия? Деньги, конечно, нужны, но как-нибудь обойдемся». И я никогда об этом не жалела.

   А.Б. А вы не ощущали, что по ходу продвижения по службе Вас менее внимательно слушали, чем коллег-мужчин, к вам менее серьезно относились начальники?
   Н.И. Думаю, мне грех жаловаться. Конечно, есть объективные проблемы у женщин в возрасте от 25 до 45 лет, и этих проблем у них больше, чем у мужчин, потому что на женщинах – дети и, как правило, основная ответственность за семью. В 1980-х годах пакет молока являлся проблемой, причем ситуация постоянно ухудшалась. Я до сих пор с содроганием вспоминаю практически пустые полки в нашем универсаме в 1990 году. О примитивных, базовых потребностях в еде, одежде, бытовой технике и даже книгах, приходилось думать все время – и это было довольно лихо.
    Ребята быстрее делали карьеру в советские годы, они легко и быстро вступали в компартию, а для карьеры это было очень важно. У меня такой идеи не было, и вообще я не собиралась становиться начальником, всегда старалась делать то, что мне интересно. Атмосфера в семье это позволяла: я всегда имела поддержку и со стороны мужа, и со стороны сына. Поэтому у меня всегда было ощущение, что есть выбор – идти за деньгами или оставаться с интересными людьми, имея меньше денег, но больше свободы.

   А.Б. Если бы Вы были мужчиной, Вы думаете, Вы бы сделали такую же карьеру, жили легче, ярче или все было бы примерно то же?
   Н.И. Не знаю, возможно, было бы тоже самое или вообще бы ничего не было. Трудно сказать. Думаю, что примерно то же. Жизнь длинная. Кто-то теряет на одном этапе и добирает на другом. Все-таки важно придерживаться того, что тебе интересно и не поддаваться частным соблазнам.

   А.Б. У меня когда-то была беседа с академиком Владимиром Степановичем Мясниковым, и он сказал: «В моей жизни пять лет было начисто потеряно». Я его спросил, что это значит, и он: «Понимаете, пять лет – это если сложить годы, которые я работал на стройке, чтобы заработать на кооператив, потом были еще какие-то годы, когда я по жизненным обстоятельствам выключался из активной творческой жизни». В Вашей жизни не было такого?
   Н.И. Конечно, были годы, когда масса сил ушла на преодоление сравнительной бедности, когда приходилось подрабатывать тяжелым трудом. В 1970-х годах я подрабатывала, занимаясь реферированием зарубежных публикаций по науковедению для реферативных сборников ИНИОН. Мне приходилось, в частности, реферировать «Hearings» – слушания в конгрессе по вопросам научно-технической политики США. Представляете, что такое эти «Нearings»? Толстенные книги в 500–600 страниц на папиросной бумаге мелким-мелким шрифтом. Причем очень часто трудно понять главную идею того, о чем говорится в речах сенаторов и конгрессменов. Вроде бы жуткая нудная и тяжелая работа.
    Но на самом деле взяться за нее – было, наверное, «правильной» идеей. Прочитывая сотни этих страниц, я получала понимание, что такое научная политика, в чем ее «кухня», как она формируется и какие конфликты с ней бывают связаны. Тяжелый язык: выступают политики и директора институтов, а речь идет о деньгах и приоритетах развития США. Это был бесценный опыт и незабываемая школа.

   А.Б. То есть вы прочитали массу книг по специальности, которые при других обстоятельствах Вас бы просто миновали…
   Н.И. Абсолютно верно. Это дало платформу, на которой можно было твердо стоять. После этого я совершенно по-другому воспринимала сообщения о том, как принимаются решения о финансировании, выборе приоритетов развития, назначении директоров институтов, конкурентоспособности и роли науки.

   А.Б. А можете вспомнить момент, случайную встречу, заседание, когда на Вас обратили внимание и к Вашему мнению стали прислушиваться?
   Н.И. Я думаю, что это произошло, когда в 1999 г. вышла наша книга «Инновационная экономика». До того все писали о научно-техническом прогрессе, а мы впервые повели речь об инновационности. К тому времени я уже смогла побывать за рубежом в США и Франции (я довольно поздно смогла ездить за границу). Мне кажется, что мое везение было и в том, что после аспирантуры я стала работать в одном секторе с А.А. Дынкиным, тогда младшим научным сотрудником. Можно сказать, что мы всю жизнь работаем вместе. Правда, у него как раз карьерный рост происходил бурно. Но несмотря на это, рабочий контакт мы никогда не теряли. У нас много общего в профессиональных взглядах – все-таки 35 лет совместной работы. Он, впрочем, все больше расширяет сферу своей деятельности и научных интересов, а я остаюсь на «грядке» инновационной политики, тем более что она приобрела огромное общественное значение.

   А.Б. Вы хотите сказать, что сам термин «инновационная экономика» вводил в научный оборот новую мысль об инновациях как основе саморазвития экономики?
   Н.И. Инновации – это экономическое измерение научно-технического прогресса, его экономический смысл. Инновация есть экономически реализованная научная или бизнес-идея. Лучше, когда она научная. В этом случае она, грубо говоря, приносит гораздо больше доходов.
    Книга имела успех. Тогда же я писала и вскоре защитила докторскую по формированию и эволюции национальных инновационных систем.
   А.Б. Значит, инновации – это «НТП, доведенный до реальной жизни»…?
   Н.И. Инновации – это немного другой взгляд на жизнь вообще, и экономику в частности. Представьте себе, что есть экономический процесс, который основан на хозяйственной практике, связанной с определенным набором рутинных технологий. И есть научно-техническая работа, например, создание мобильной связи вместо стационарного телефона или новой таблетки от старой болезни. Эти новые технологии – вещь в себе на стадии разработки (в 1970-х годах мы прекрасно обходились без мобильной связи). Поначалу они очень дороги, а их перспективы туманны. Однако довольно быстро они принципиально меняют бизнес целых отраслей, разрушая старые стабильные компании и создавая на короткий период новые огромные возможности, но только для тех, кто первым поверил в успех нового, то есть новаторов. Шумпетер называл это «созидательным разрушением». При этом существуют как экономическая, так и неэкономическая, например политически значимая, ветвь научно-технологического развития. В Советском Союзе, например, эти части были несоразмерны. Мы успешно изобретали и производили вооружение, ракеты и оборудование для освоения космоса, но общая экономика вроде бы никого не волновала. Как говорили тогда, экономика была «подсобным хозяйством военно-промышленного комплекса».
    В США, скажем, эти две части были приблизительно равновесны. Там крупные компании выполняли и военные заказы, и сугубо коммерческие, прикладные. Корпорация «Дюпон» выпускала полиэтилен и нейлоновые чулки, но по заказу Пентагона создавала сложные химические соединения военного назначения. «IBM» строила компьютеры для бизнеса, но она же выполняла и военные заказы. В нашей стране такая схема до сих пор не реализована.

   А.Б. Есть впечатление, что специалистов по научно-техническим вопросам и инновациям в академической среде становится все меньше. Куда они исчезают?
   Н.И. Я бы сказала, что тема инноваций «пошла вширь, а не вглубь». Меня часто приглашают на многочисленные инновационные форумы, салоны инноваций и инвестиций, где собираются ученые, политики, бизнес.

   А.Б. Салон – это то, где все продают и покупают?
   Н.И. Как правило, это и научная конференция, и выставка-ярмарка, и зарубежные гости. Научных и общественно-политических дискуссий больше, чем купли – продажи. Мероприятий много, не успеваешь даже во всем поучаствовать. На волне такой популярности появилось странное слово «инноватика».

   А.Б. А что это такое?
   Н.И. Я бы сама хотела это знать. Слово возникло, на мой взгляд, по аналогии: «автоматика» – «инноватика», но означает комплекс дисциплин научно-образовательной деятельности, куда прибились и бывшие специалисты по НТП и новые «инновационные менеджеры». Только слово это, став «народным», приобрело, на мой взгляд, выхолощенный смысл.
    А по части кадров – Вы правы. Молодежи все труднее убедить себя пойти в науку. У меня было несколько аспирантов, но после защиты они, как правило, уходят в бизнес – например, в АФК «Система» – это единственная российская корпорация, позиционирующаяся в сфере высоких технологий. Там ребята делают довольно быструю хорошую карьеру, зарабатывают приличные деньги, несопоставимые с тем, что мы бы могли им платить в Академии наук. К сожалению, так.

   А.Б. Значит, наука не может конкурировать с бизнесом даже точечно, по узенькой группе людей?
   Н.И. В общем, да. Ведь молодым надо и семью создавать, квартиру покупать, вообще вставать на ноги. При этом никто не гарантирует, что, много и трудно работая в науке десять лет, он станет хорошо зарабатывать. Впрочем, во многих развитых странах ученые не относятся к категории высокооплачиваемых профессий. Зарплаты ученых не очень впечатляют, но они в целом на особом положении, например, во многих странах имеют статус госслужащих, а это – приличная пенсия и другие социальные гарантии. Забавно, что во Франции, например, они все равно выходят на демонстрации. Они требуют и повышения зарплаты, и дополнительных возможностей заработать, например, чтобы ученый, если он хочет заниматься инновационной деятельностью, мог работать одновременно и в своем университете, и в компании, не лишаясь статуса госслужащего. Они своего добились, и сейчас имеют право посвящать бизнесу 15 процентов своего времени – один рабочий день в неделю. За это можно получать от компании и зарплату, и дивиденды, не теряя при этом статус госслужащего. Мало того: сама компания, если она принимает на работу ученого, получает налоговые льготы от государства. Все это – очень серьезные стимулы.

   А.Б. А в России что-нибудь подобное обсуждается?
   Н.И. Обсуждается. Однажды было даже принято одно «очень сильное» решение, которое резко увеличило приток молодежи в науку. Вы не знаете?

   А.Б. Наверное, нет…
   Н.И. Аспирантов перестали брать в армию. Количество людей поступающих в аспирантуру, резко увеличилось, но при этом количество людей, ее заканчивающих с защитой диссертации, резко уменьшилось.

   А.Б. Ну, да. Просто «отсиделись» и убежали…
   Н.И. Да, система в этом смысле не сработала. Хотя, некоторое число талантливых молодых людей она уберегла. Но по зарплатам мы по-прежнему «в хвосте» мира. Обсуждаются варианты статусных гарантий для ограниченного круга ученых, достигших определенного профессионального уровня, но такой подход вряд ли решит проблему.
    Этим летом Дума приняла закон, который разрешает ученым вузов и НИИ создавать малые предприятия. Такие предприятие – дело не массовое. Их не так просто создать и сделать успешными, но шансы на успех есть, мне кажется.

   А.Б. Получается, и на Западе, и у нас ученого стимулируют к внедрению его изобретения, то есть к превращению нового знания в инновацию?
   Н.И. Именно так. Но государство бывает заинтересовано во внедрении меньше, чем частная фирма. Между ученым и государством часто нужен посредник в лице предпринимателя, который должен взять риск на себя, создать внедренческую компанию – возможно, и при поддержке государства. Часто таким предпринимателем становится бывший исследователь.
    Приехав в Калифорнийский технологический институт (Калтех, один из ведущих американских центров фундаментальных и прикладных исследований), Вы можете узнать о том, что выпускники этого университета гордятся и своими Нобелевскими лауреатами, и своими предпринимателями. Один из них основал «FedEx» («Федерал экспресс»). Это была инновация, не связанная напрямую с научными задачами данного института. Более того, большинство людей и бизнесменов тогда не осознавали большой потребности в дополнительных почтовых услугах. Однако идея сверхбыстрой почты оказалась очень своевременной. Она потребовала не столько научных открытий, сколько нетривиальных решений в области логистики и авиатранспорта. Но это была чистой воды инновация. Человек нашел нишу запроса на рынке и своим умом додумался до того, как организовать службу срочной доставки почты в масштабах всего мира. Но такая задача по силам только предпринимателю. Чиновник не имеет ни стимула, ни времени, чтобы захотеть решать подобную задачу.

   А.Б. Еще один вопрос о кадровой политике. Молодые не идут в науку, пожилые из нее уходят в силу естественного старения. Институты «сживаются». Но при этом администрация не имеет права перераспределять деньги так, чтобы за счет сокращения штатов платить больше тем, кто остается.
   Н.И. В общем это сложно сделать в силу особенностей бюджетного финансирования, неурегулированности ряда проблем с юридическим статусом РАН в современной системе власти. Это тема для особого разговора.
    Пока все ограничивается полумерами – спецгранты, президентские гранты, программы «учитель-ученик», научная школа. Эти шаги не решают принципиально проблему общественного статуса ученого. Грубо говоря, сырьевой экономике наука не нужна, да и военно-промышленному комплексу ее надо не очень много.

   А.Б. Могу я отвлечься на общие экономические темы? Как Вы думаете, мировой кризис в самом деле на нисходящей, падение уже прекратилось?
   Н.И. Это зависит от того, какой гипотезы причин кризиса Вы придерживаетесь. Одна из них гласит, что в мировой экономике происходит фундаментальный сдвиг. Глобализация создала принципиально новый уровень взаимодействия между развитым и развивающимся миром. Иногда он кажется дисбалансом торговли между США и Китаем. В современной мировой экономике товары и, все больше, капиталы устремляются не из развитого мира в развивающийся, как раньше, а наоборот. Более того, из развивающегося мира начинают поступать потоки некоторых технологий. Это связано с новым разделением труда, которое возникло в последние десять лет.
    Глобализация действительно позволила поднять мировую экономику на новый уровень и ускорила реальный подъем ряда крупных стран развивающегося мира. Страны этой группы стали доминировать даже по показателям ВВП и доле в мировой торговле. Развитый мир отказался от значительной части производства и многих видов деятельности, которые определяли его лицо на протяжении большей части истории. Но отдав мировое производство, Запад не отдал мировые финансы, а также пока удерживает научно-техническое превосходство. Финансы оторвались от реальной экономики. Деиндустриализация США, Британии и ряда других развитых западных стран – факт. Просто сегодня это стало давать эффекты, ощущаемые во всем мире. Кризис состоит в том, что производство – у развивающихся стран, а финансовые потоки по-прежнему контролируются развитыми. Эта проблема не решена.
    Вторая гипотеза состоит в указании на роль «финансовых инноваций». Фактически можно сказать, что кризис имеет инновационную природу, если признавать инновациями деривативы и другие инструменты снижения рисков, в принципе придуманные «чикагскими мальчиками» еще в 1960–1970-х годах. Их широкое использование упростило и ускорило глобальное движение капиталов. Но сейчас о разрушительном характере «финансовых инноваций» не пишет только ленивый.
    Строго говоря, очень многие крупные кризисы имели инновационный характер. Они бывали связаны с тем, например, что вместо проводной связи приходила связь мобильная, а железные дороги вытесняли гужевые перевозки. При таких сдвигах всегда реагируют фондовые рынки, перераспределяются потоки капитала, потоки труда людей. Проблема современного кризиса усугубляется не только его виртуальным характером, но и тем, что никто не понимает, как можно это исправить. Должен быть регулятор. Не случайно об этом уже второй год говорят в рамках «группы двадцати». При этом до начала кризиса почти десять лет все только и делали, что писали о том, как «финансовые инновации» снижают риски и обеспечивают циркулирование финансовых потоков между развитыми и развивающимся миром. Все ведь понимали, что идет рискованная игра, но все играли в нее.
    О третьей гипотезе писал академик В. Полтерович. Он считает, что инновационная природа кризиса связана не столько с финансовыми инновациями, сколько с отсутствием таких новых технологий мирохозяйственного значения, какими были 15–20 лет назад Интернет, мобильная связь и компьютеры. К тому же завышенные ожидания экономической эффективности от внедрения результатов по разработкам генома человека и биотехнологий не оправдались. К этому можно добавить то обстоятельство, что глобальными игроками, успешно действовавшими в новых условиях, были крупные транснациональные корпорации, в том числе наукоемкие. Именно они стали остро переживать кризис. С одной стороны, из-за глобального перепроизводства, прямо по Марксу. Мощностей глобального автомобилестроения, например, хватит, чтобы полтора раза удовлетворить потребительский спрос. «Дженерал моторс» обанкротилась потому, что производила слишком много традиционных автомобилей и не заметила, что настало время переходить на экономичные гибридные модели и электромобили. То же самое – в авиастроении. Конкуренция «Аэробуса» – «Боинга» постоянно обостряется. Обе компании сделали новые крупные модели, но их результаты не так успешны, как в прежние времена, когда ввод новых самолетов давал ощутимый каждому эффект в смысле сокращения времени полетов или повышения их комфортабельности. В последние десять лет таких прорывов нет. Кризис традиционного сектора наукоемкой экономики – это кризис традиционных крупных ТНК. Отсюда – падение прибылей и исчерпание набора возможностей. Да и исчерпание новых глобальных рынков тоже. Ведь резерв рынков роста остался только в Африке, а там…

   А.Б. Африка не сможет подпитывать мировой спрос?!
   Н.И. Нет, скорее, его продолжат подпитывать Россия, Китай, Индия, может быть Пакистан и Бангладеш. В лучше случае – Египет. Но как это будет выглядеть – всех посадить на автомобили?

   А.Б. Так как же все-таки с кризисом?
   Н.И. Я думаю, до выхода из него далеко, несмотря на улучшение показателей макроэкономической динамики в ряде крупных стран мира. Уже произошла адаптация, приспособление к кризису. В конце концов, слишком высокие темпы роста не могли продолжаться до бесконечности. Обратите внимание: нынешний кризис сравнивают с Великой депрессией, но это не производит на публику особого впечатления. Не пугает. Потому что тот кризис означал массовую безработицу и голод, а нынешний – падение роста и некоторое снижение уровня благосостояния, особенно сокращение престижных форм сверхпотребления. В Великую депрессию на улицах были миллионы голодных людей, а сегодня Евросоюз живет с миллионами безработных сытых людей, которые продолжают покупать товары.
    Науку и технологии не остановишь. Но периоды одновременного выхода на рынок сразу многих востребованных технологий, как это было в 1990-х – начале 2000-х годов, бывают в истории сравнительно редко. Инновации тем и хороши, что никто не знает, что будет открыто и внедрено завтра. Но я уверена, что что-то возникнет.

   А.Б. Говорят, что Россия пострадала от кризиса больше, чем другие страны. У меня нет такого ощущения…
   Н.И. По формальным критериям – снижение ВВП и промышленного производства – она пострадала больше. Но ведь наш главный реальный параметр – цена на нефть, а она после резкого падения выросла до приемлемого уровня и удерживается на нем. Цена в коридоре 65–70 долларов за баррель выгодна не только России, она ведь выгодна большинству стран. К ней уже приспособились и потребители, и производители энергоресурсов. Финансовым рынкам тоже выгодно поддерживать цену на таком уровне. Экономически это не то чтобы сговор. Нет другого актива, в который сейчас можно было бы направлять финансовые потоки. Впрочем, эту ситуацию нельзя признать устойчивой.

   А.Б. Спасибо за Ваше внимание к читателям нашего журнала.


HTML-верстка А. Б. Родионова
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015