Главная|Новости|Для авторов|Редакционная коллегия|Архив номеров|Отклики|Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Том 8, № 3(24). Сентябрь - декабрь 2010
Реальность и теория

АЛЕКСЕЙ БОГАТУРОВ

ПОЛИТИЧЕСКИЙ СПАЗМ В ГЛОБАЛЬНОМ
МАСШТАБЕ


Резюме
        Мировой кризис 2008–2010 годов не закончился, а перешел из финансовой в социально-политическую фазу. При этом американский вариант социально-политического и экономического протеста отличался более умеренными формами и выражался главным образом в электоральном поведении, в отличие от государств Евросоюза и России, где недовольство вылилось в уличные манифестации. В этом смысле развитие политической ситуации в Северной Америке однотипно с тем, что происходит в ЕC и подтверждает общемировой характер социально-политического спазма наблюдаемого в разных точках планеты. Ситуация в России глобальным тенденциям не противоречит. Есть разница в проявлениях кризиса, но его причина одна и та же – стихийный протест бедных слоев против утраты социальной перспективы.
        На этом фоне в международных отношениях возникла своеобразная пауза. Ее основными чертами были отказ США, стран ЕС и России от активности в сфере международных политических отношений и очередной тур сближения между Западом и Россией. Вместе с тем, судя по событиям на Арабском Востоке, стали заметны признаки присоединения к экономическим и социально-политическим проявлениям кризиса некоторых черт международно-политической деструкции в форме роста угрозы нового интервенционизма. Если черты последнего типа будут нарастать, то кризис рубежа 2010-х годов может оказаться первым комплексным мировым кризисом со времен «Великой депрессии».
        Ключевые слова: мировой социально-политический кризис, международные отношения, протесты, политические протесты в ЕС, России, на Ближнем Востоке, в США.

Abstract
        The World Crisis of 2008-2010 has not ended, but, rather, spilled over to socio-political phase, absent from the crises in the early 1970s and 1980s. The American variety of the socio-political and economic protest was defined by milder forms and became manifest above all in electoral behavior, in contrast to the EU states, where frustration resulted in street demonstrations. In this sense, the political situation in North America bears semblance to what is happening in Europe and confirms the global nature of the socio-political spasm observed in various locations around the globe. The situation in Russia is generally consistent with global trends. There is indeed a difference in the manifestations of the crisis, but the root cause remains identical – a spontaneous protest of the poor against the loss of social prospects.
        Against this backdrop international relations have entered upon a kind of ‘pause'. Its main features were U.S., EU and Russia's giving up on the excess activity in the field of international political relations and a new round of rapprochement between the West and Russia. However, judging by the latest developments in the Arab East, there are early signs of the features of international political destruction in the form of the increasing threat of the new interventionism. If the features of the latter type continue to grow, the crisis of the turn of the2010s may be the first comprehensive global crisis since the Great Depression.
        Key words: world social and political crisis, international relations, protests, political unrest in EU, Russia, the USA, the Middle East, US-Russian relations.

 

        Едва признаки экономического оживления стали вносить ободряющие ноты в комментарии на международные темы, как окончательно выяснилось: мировой кризис не закончился, а лишь перешел из финансового в социально-политический. Разрозненные симптомы подобного сдвига были заметны давно, но в пугающую картину глобальной тенденции они сложились только во второй половине 2010 года.

1

        Началось все с частностей. В марте 2010 г. под давлением финансовой фазы кризиса левоцентристское правительство Греции было вынуждено наконец всерьез заняться попытками стабилизировать бюджет страны. Сделало оно это не по своей воле. «Кризис евро» расшатал финансовую систему Евросоюза, и его управляющие органы, спасая ситуацию, были вынуждены пойти на непопулярные меры по «латанию наиболее зияющих дыр в евробюджете». Греции, как и некоторым другим странам ЕС, долгое время проводившим социальную политику в отрыве от собственных финансовых возможностей и в расчете на приток помощи из общего бюджета Евросоюза, в Брюсселе было сказано жесткое «нет». Греческое правительство, затягивая время и лавируя, с неохотой выработало план жесткой экономии бюджетных расходов. Под сокращение попали ассигнования на социальные нужды – образовательные программы, здравоохранение, культуру, поддержку малоимущих.
        В ответ избалованное евросоюзовским благополучием греческое население возмутилось. В конце февраля 2010 г. в стране начались массовые протесты, в марте достигшие кульминации. Ситуация приобрела оттенок общеевропейского скандала, когда стало ясно, что наиболее мощные страны ЕС – прежде всего Германия – на помощь которых привыкли полагаться экономически слабые государства вроде Греции, категорически отказались продолжить политику полуофициального субсидирования греческих социальных программ. Дело дошло до того, что в немецкой печати стали обсуждать химерическую идею продажи Грецией некоторых из ее островов Германии «за долги», которые накопились у Афин. Общественные страсти накалились: греки оскорбились, а немцы стали открыто сетовать на безответственный характер социальной политики греческого правительства. В такой ситуации последнее проявило твердость в отношении внутренних протестов и настояло на осуществлении намеченных непопулярных мер.
        Германским комментаторам пришлось недолго иронизировать по поводу греков. В июне 2010 г. массовые беспорядки начались в Берлине. Поводом для антиправительственных выступлений жителей Германии – не только этнических немцев – стал план правительства А. Меркель, содержавший меры по сокращению государственных расходов в целях формирования сбалансированного бюджета. Благая, казалось бы, цель, спровоцировала, как и в Греции, возмущение наименее благополучных слоев. Германцы протестовали менее бурно, чем французы, но не менее упорно. Обстановка нестабильности в стране сохранялась все лето и осень.
        При этом в германских событиях – скажем, в отличие от греческих – содержался выраженный элемент иноэтничного участия: среди протестующих было много обосновавшихся в Германии выходцев из азиатских стран и их потомков. Эта составляющая германских протестов придала им особенный колорит – как сочли многие, «ненемецкий». Вряд ли случайно, что в октябре 2010 г. на фоне выступлений недовольных канцлер А. Меркель с горечью высказалась о кризисе многокультурности в Германии. Имелось в виду, что представители некоренных групп населения в этой стране не восприняли ни трудовую этику немцев, ни характерный для них тип экономического и политического поведения.
        Франция тоже не осталась в стороне от евросоюзовских социальных возмущений. В октябре 2010 г. парижане «пошли на штурм» законопроекта о «пенсионной реформе», главной идеей которого было увеличение пенсионного возраста на два года. К пожилым французам присоединились студенты, в 2006 г. выступавшие в авангарде антиправительственных баталий в связи с «контрактом первого найма».
        Франция и Германия, будучи странами более мощными, чем Греция, также не укрылись социальной напряженности в своих попытках найти пути к преодолению экономического застоя. Немецкий и французский законопроекты были вариантами «спазмов» этого поиска. Для президента Н. Саркози обострение внутренней ситуации было серьезным испытанием ввиду приближающихся в 2012 г. президентских выборов, на которых главными конкурентами правящей партии будут социалисты и националисты, стремящиеся возглавить общественные протесты и направить их в наиболее выгодное для себя русло.
        Некоторые обозреватели принялись проводить аналогии со «студенческой революцией» в Париже в 1968 году, в ходе которой, как известно, классик мировой политологии И. Валлерстайн пришел к несколько экзотическому даже по тем временам заключению о «революции в мировой системе». Но как бы то ни было, сам факт социально-политического катаклизма в Германии и Франции сомнений не вызывал. Как не вызывала их политико-психологическая связь событий в обеих этих странах с социальным кризисом в Греции. Очевидно, все эти события во многом были результатом взаимной индукции. Кроме того, они были с соединены организационно как минимум в том смысле, что через пространство Интернет протестующие в разных странах оказывали друг другу информационную поддержку, обменивались опытом и, насколько удавалось, координировали действия. Не говоря уже о том, что в отличие от ситуации конца 1960-х годов, события в Греции, Германии и Франции на рубеже 2010-х годов разворачивались в пределах общего социального пространства Евросоюза, которого 40 лет назад просто не существовало.
        «Эффект домино» продолжал сказываться. В ноябре-декабре 2010 г. последовал всплеск возмущения в Италии. Любопытно, что осенне-зимние протесты в этой стране выглядели менее органично, чем те, которые происходили в Греции, Франции и Германии. Политическая нестабильность на итальянской земле стала проявляться раньше, чем даже в Греции, и она имела под собой особую основу. Возмущения итальянцев начались в январе 2010 г. в г. Розарно в провинции Калабрия на юге Италии со столкновений между местным населением и иммигрантами из стран Африки. Причиной конфликта стали крайне тяжелые условия труда африканских рабочих на сельскохозяйственных предприятиях в окрестностях города.
        Это в принципе рядовое столкновение между властями не самой богатой области Италии и совсем уж обездоленными иммигрантами спровоцировало в стране широкую политическую дискуссию о положении дел в итальянской экономике. Раздражение общественности обратилось против правительства в Риме.
        В марте 2010 г. в Италии начались забастовки и демонстрации молодежи против социальной политики правительства в связи с его намерением провести общее повышение платы за обучение. Синхронность выступлений итальянской молодежи с протестами во Франции была очевидной. Но то, что в Париже выглядело кульминацией протестов, в Риме казалось срежиссированной акцией солидарности с французскими студентами. Пик итальянских протестов пал на конец года, когда в ноябре 2010-го, протестуя против повышения платы за обучение, итальянские студенты на время захватили Колизей, чтобы провести там свои акции.
        События в Италии обладали спецификой. Их участники старались придать выступлениям характер фундаментального социально-экономического и политического протеста. Но на деле в итальянских протестах было много ситуативного: протестующие привязывали свое возмущение не только и не столько к конкретным «антинародным» мерам правительства, сколько к личности премьер-министра. В СМИ циркулировали материалы о «неподобающих» сторонах личной жизни С. Берлускони. Любопытно, что ни в январе, ни в феврале 2011 г. на пике, вроде бы, всеобщего возмущения премьер-министром, ему так и не пришлось подавать в отставку.
        Студенческие протесты в декабре 2010 г. полыхнули и в Великобритании, где они тоже были сопряжены с намерением правительства повысить плату за обучение. Весь Евросоюз попал в полосу политических волнений, которых он не знал за свою историю – впрочем, пока не долгую. Аналитики стали даже сомневаться в жизнеспособности модели «европейского социального государства».
        Броские и даже красочные протесты в странах Евросоюза немного затенили в восприятии жителей ЕС и России смысл происходивших в это же время событий в США. Между тем весь 2010 год в американской политической жизни проходил под знаком выраженной протестности. Просто американские протесты были лишены европейской революционной «скульптурности». Они не выглядели как поэтизированные и отчасти уже ритуальные действа «возмущенных», но в целом довольно благополучных граждан против «угнетателей». Американские протесты носили более обыденный и «деловитый» характер. Холодного расчета и переговорной торговли между избирателями и потенциальными депутатами в них было больше, чем эмоций.
        В общем, американская протестность в 2010 г. проявила себя мощно, однако в электоральной форме, а не в виде уличных протестов, как в странах ЕС. Вот почему в ноябре 2010 г. довыборы в конгресс США принесли успех республиканцам, ударив по позициям Демократической партии и администрации Б. Обамы. Демократы не «потеряли» сенат, но сохранили в нем минимальное преимущество перед республиканцами. Возможности маневрирования для президента уменьшились, хотя и прежде они не были беспредельными.
        Голосование на ноябрьских выборах 2010 г. в США было главным образом не идейно-политическим, а протестным. Б. Обамой «вдруг» оказались недовольны почти все. Большой бизнес роптал оттого, что президент уделил ему как будто недостаточно большую долю «пирога» бюджетной антикризисной поддержки. Средний американец, наоборот, сердился оттого, что бизнесу дали слишком много и это – вместо того, чтобы помогать простым людям. Но главное было в другом. Консервативная «белая Америка» глубинных материковых штатов, не смея открыто выйти за рамки политической корректности и выплеснуть негодование по поводу прихода к власти «слишком смуглого» президента, с восторгом восприняла в 2010 г. возможность вложить свои полускрытые расистские эмоции в форму «чистой» критики социально-экономического курса Б. Обамы.
        Стихийный, идущий из глубины протест потомков белых переселенцев против изменений «генетического кода» Америки и американской политики питал волну недовольства, которая принесла победу Республиканской партии. Важно, что при всей значимости этот фактор не стал определяющим для ситуации в целом. Американцы разочаровались в своих завышенных ожиданиях по поводу спасительного прихода нового человека в Белый дом. Человек пришел, но он не оказался спасителем, которого ждали.
        Это огорчало, однако у американского избирателя оказалось достаточно здравого смысла, чтобы отделить эмоции от интересов. Поэтому, заявив протест по поводу неумения администрации удовлетворить все группы населения, граждане США удержались «на средней линии» и не позволили политическому соперничеству партий перерасти, как бывало в 1990-х годах, в паралич власти. Избиратели решили, что администрация работает не достаточно эффективно и решили оказать на нее дополнительное давление через республиканцев. Последние довольно сильны, чтобы мешать Б. Обаме действовать без учета их мнений, но не могут саботировать меры администрации только ради того, чтобы «показать ей свое место».
        Торжества консерватизма в лице «партии чаепития» не получилось. Демократы понесли потери, но избежали сокрушительного разгрома. Необходимость договариваться с республиканцами возросла. Но и это не было «громом среди ясного неба». Еще с лета 2010 г. аппаратчики Демократической партии в конгрессе, сознавая, что вероятность победы республиканцев на ноябрьских довыборах растет, работали над «двухпартийным консенсусом» по ключевым вопросам предстоящих в конгрессе в политическом сезоне 2010-2011 года обсуждений. Руководители фракций делали воинственные заявления друг против друга, но аппарат без аффектаций отрабатывал тактику закулисной переговорной торговли и компромиссов. Созданная таким образом амортизационная подушка позволила демократам и республиканцам после довыборов избежать внутренней «холодной войны».
        Благодаря этому демократической администрации в декабре 2010 г. даже удалось обеспечить ратификацию (с преимуществом в 4 голоса) подписанного весной 2010 г. в Праге российско-американского договора по контролю надо вооружениями (СНВ-3). В январе 2011 г. его ратифицировала и российская Дума. По новому договору каждая сторона должна сократить число имеющихся у нее ядерных боеголовок до 1550 единиц. Это примерно на тридцать процентов меньше, чем позволял предыдущий договор СНВ-1, действие которого истекло в декабре 2009 года. При этом Россия и США обязались вдвое (до 800 единиц) сократить количество своих межконтинентальных баллистических ракет (МБР).
        Американский вариант социально-политического и экономического протеста отличался более умеренными формами, чем в государствах Евросоюза. Вместе с тем этот протест имел под собой ту же основу, что и в Старом Свете. Генетически он был связан с мировым финансовым кризисом и вызванными им социально-экономическими трудностями. В этом смысле развитие политической ситуации в Северной Америке однотипно с тем, что происходит в Европе и подтверждает общемировой характер социально-политического спазма, наблюдаемого в разных точках планеты. Ситуация в России глобальным тенденциям нисколько не противоречит.

2

        Декабрьские события 2010 г. в Москве были восприняты большинством россиян так, как они были поданы в СМИ. В интерпретациях на первый план был выведен аспект межэтнических столкновений. Такого понимания придерживались непосредственные участники событий, правоохранительные органы и руководство страны. В ключе опасности противоречий на этнической почве были выдержаны выступления президента Д. Медведева и премьер-министра В. Путина. Декабрьская встреча президента с Государственным советом прошла в русле противодействия этническому экстремизму.
        Создалось или создавалось впечатление, что вспышка нестабильности в двух столицах России – порождение ошибок политики в области межэтнических отношений и/или побочный результат объективных процессов глобализации и сопряженного с ней этнического смешения и отставания власти от темпов глобализационных процессов. Такое восприятие российских политических процессов кажется односторонним и полностью вырванным из мирового контекста. Возможно, в этом есть недопонимание, возможно – сознательное стремление политиков придать событиям смыслы, наименее опасные для власти.
        Главное, что вызывает сомнение – полное отсутствие в официальных трактовках ссылки на общественно-экономический аспект декабрьских беспорядков, как если бы его не было вовсе. Ни слова критики или самокритики не было произнесено об экономической ситуации в стране, социально-политических и политико-психологических последствиях линии по выводу страны из мирового финансового кризиса, в том виде, в котором она была реализована в 2008–2010 годах.
        Борясь с кризисом, политики США, государств ЕС и России действовали однотипно. Иначе не могло быть, потому что механизм «группы двадцати», созданный в декабре 2008 г. и не прерывавший свою работу в последующее время, для того и формировался, чтобы государства мира работали над преодолением последствий кризиса скоординировано. Они так и поступили – в том смысле, что правительства сосредоточили максимум внимания на спасении крупных банков в своих странах при помощи массированных бюджетных вливаний.
        На протяжении года-двух гигантские суммы налоговых поступлений через механизм бюджетного перераспределения перекачивались в частные и полугосударственные банки, которые благодаря этому избежали массового банкротства. Такой ценой удалось сохранить стабильность мировой финансовой системы, несмотря на понесенные ей потери. Доллар, пройдя период опасной турбулентности, удержался на позиции основной резервной валюты. Евро, пережив полосу предречений о крахе, не утратил международной роли, хотя приостановил наступление на мировые рынки. Устоял и рубль. В этом состоял результат антикризисных мер. Мировая банковская система выжила, а вместе с ней сохранился банковский сектор России. Примерно так ситуация читается на макроэкономическом уровне.
        Сохранив банки, российское правительство спасло вклады тех, кто их имел. Это огромный плюс, особенно в пересчете на обобщающие показатели: совокупная масса сохранившихся вкладов, общее число держателей счетов в российских банках, включая счета пенсионеров в Сбербанке. Таков экономический итог на ситуацию в целом.
        Но если оперировать социальными категориями, то картина выглядит более противоречиво. Меры и деньги правительства помогли только тем, кто имел счета в банках. Тот, кто никаких счетов не имел, от антикризисных мер непосредственно ни выиграл, ни проиграл. Это все, кто живет от зарплаты до зарплаты и обнуляет свою банковскую карточку после каждой получки, если работодатели его заставили такую карточку завести.
        Хорошо, что свои пенсионные крохи в банках сохранили не работающие старички и старушки. Но ведь не на спасение держателей мелких и мельчайших счетов была затрачена основная доля бюджетной помощи. Эта категория «вынужденных вкладчиков» послужила главным образом средством морального оправдания правительственной помощи банкам. Банки спасали ради самих банков. Государство хотело защитить средний и «полусредний» класс, который через 20 лет после распада СССР стал хотя бы отчасти снова осознавать себя таковым. Правоцентристская власть стремилась сохранить свою социальную базу и отчасти в этом преуспела.
        Пенсионеры в этой игре играли третьестепенную роль. От них требовалось только одно – не протестовать. И они не протестовали, тем более что в 2009–2010 годах правительство неоднократно повышало средний размер пенсий, не стимулируя при этом рост зарплат работающих.
        Однако «полусредний класс» и пенсионеры в последние годы не демонстрировали тяги к политической активности. Они не критиковали правительство, но и не проявляли энтузиазма по поводу власти, как в начале и середине 2000-х годов. К личностям молодых лидеров привыкли, и они перестали вызывать умиление. Не получился и вулкан энтузиазма по поводу планов научно-технологической модернизации. К началу нового десятилетия средний небогатый россиянин точно понимал: инвестиционные потоки в России протекают таким образом, что простому человеку от них практически ничего не достается. Рядовому гражданину почти невозможно было поверить, что, скажем, Сколково – это «его дело», проект к которому он может приобщиться с пользой для себя.
        Оторванность небогатых граждан от экономических начинаний власти, утрата надежд на улучшение условий жизни в биологически значимые сроки перерастало в отчуждение от власти вообще. Насмотревшись западной жизни, люди хотели жить по-западному не в «следующих перерождениях», а на протяжении своей жизни, причем ее более молодой части. Власть между тем не предлагала простым россиянам жизни даже по скромным советским стандартам.
        Ядром политической активности в такой обстановке становились молодежные группы, объединенные не мудреной идеологией, а общим ощущением неясности перспектив втиснуться в социальный лифт. В борьбе за укрепление государства, лидеры «просмотрели» молодежь. Говорить об этом еще неприятней, чем рассуждать о межэтнических трениях. Поэтому, надо полагать, и не говорят.
        Положение с молодежью в России хуже, чем в государствах ЕС. В западных странах молодые люди теряют карьерную (в широком смысле – социальную) перспективу, оставаясь на фундаменте весьма существенных социальных льгот и послаблений, которые были им предоставлены в предшествующие десятилетия процветания.
        В нашей стране молодой человек осознает тщетность своих попыток подняться с гораздо более низкого уровня. Не удивительно: «в тощие годы» правления Б. Ельцина страна даже не пыталась осуществлять социальные программы, а в «тучные годы» последнего десятилетия правящий слой, решив «наверстать упущенное», занялся набиванием собственных карманов. Простому человеку не нашлось места в грандиозных планах власти. Отсюда – более высокая мера остроты молодежного недовольства в России, его непримиримости, отчуждения от власти, легальных политических партий, электоральных форм политической борьбы вообще.
        В тенденции это может, как в 1990-х годах, привести к отчуждению от собственной страны и государства вообще. Двадцать лет назад на этой волне сыграли «ельцинисты». В 2010-х годах, надо ожидать, попытаются сыграть крайнелевые и ультранационалисты. Их эпизодические уличные коалиции уже знакомы жителям столиц. Увы, с ними рядом бродили приличные люди из числа идейных либералов.
        Ключевая проблема молодой русской жизни – жилье. Всероссийская афера с жилищной ипотекой помогла в минимальной степени, а если и помогла, то совсем не той части молодежи, которая готова идти на улицу с битами в руках. Давайте посчитаем. С «беловежского заговора» 1991 г. прошло около 20 лет. В нашей стране парню в норме и в среде простых людей, было принято жениться после армии. Как раз лет в двадцать. Стереотипы меняются с трудом, а инстинкт производства потомства силен даже в условиях рынка. Где будет жить женившийся молодой человек, и где он будет заводить детей – к чему его призывает правительство?
        Представить себе, что русские молодые семьи будут жить «за занавеской» в одной комнате с родителями, как в 1940-х годах, сложно. Глобализация информации в этом смысле людей «развратила». О том, как получить свое отдельное жилье, власть не только молчит, но, кажется, даже не считает нужным думать. Рынок, надо уповать, все решит. Он и в самом деле решит, например вытолкнув однажды молодежь на путь бунта. Так сказать, побочный эффект маркетизации.
        Другой источник повседневного озлобления – коммунальные платежи. Государство устранилось от контроля над ценами и на недвижимость, и на коммунальные услуги. К этому добавился «эффект Г. Грефа»: в 2011 г. Сбербанк ввел комиссию на услуги по перечислению коммунальных платежей, в результате чего фактически стоимость выплат за жилье выросла на 10–20 %.
        Компании-собственники жилья оказались ничем не ограничены в ценообразовании. Человек оставлен один на один с организованными группами домовладельцев, и в этой борьбе ему с ними не совладать. Можно сказать, что люди сами виноваты, не хотят принимать на себя ответственность или нанимать юристов для защиты своих интересов против жуликов-предпринимателей. Но русские люди не только не привыкли «почем зря» тратить деньги на юристов. У русских людей этих денег часто нет.
        Курс преодоления кризиса в силу своей направленности на защиту в первую очередь банковского сектора и более зажиточной части населения оставил вне внимания власти экономически слабые, малоперспективные, но политически активные группы россиян. Это сработало на рост потенциала социально-экономического протеста. Дело было в запале – им стали столкновения на этнической почве.
        «Лица кавказской национальности» – явление в столицах, среднерусских и сибирских областях старое. Кавказцы всегда вели себя иначе, чем окружающие русские и часто (особенно в начале 1990-х годов) вызывающе. Русское окружение глухо роптало, но до противостояния дело не доходило. Ситуация слегка разрядилась для русских (но не выходцев с Кавказа) в начале 2000-х годов, когда столичная милиция стала проявлять, повышенное внимание (придираться) к кавказцам на улицах и в общественном транспорте. Кавказцы заметно поменяли стиль поведения и стали стараться – насколько умели – держаться незаметно. Давление на выходцев из южных регионов стали оказывать и группы русских националистов, которые стали беззаконно нападать на людей с неславянской внешностью.
        Присутствие кавказцев было сопряжено с криминалом и полулегальным этнобизнесом. Доходы от него стимулировали желание южан ощутить себя хозяевами жизни в российских столицах. Эти попытки стали снова заметнее по мере ослабления в середине 2000-х годов давления на кавказцев со стороны милиции ввиду нормализации обстановки в Чеченской Республике и общего улучшения политической ситуации на Северном Кавказе. В поведении выходцев с юга стала проступать самоуверенность и наступательность, которые проявлялись сначала в преимущественно русских областях и краях юга России (Старополье, Краснодарском крае), а потом перенеслись в Москву и Петербург. Ответом было новое ожесточение деятельности русских националистов.
        Неприязнь к приезжим питалась конкретными причинами – завистью по поводу материального успеха кавказцев в Москве. Большинство уроженцев Москвы или Петербурга сегодня не имеют шансов заработать деньги на жилье честным путем, ранее чем через 20–25 лет после начала трудовой деятельности. Им обидно видеть рядом с собой новоиспеченных москвичей и петербуржцев из числа приезжих южан. Особенно если последние даже не пытаются хорошо выучить русский язык, выглядеть и вести себя как коренные москвичи или петербуржцы. Апогей возмущения – ситуации, когда приезжие за год или два становятся обладателями московских или петербургских квартир, добиваясь осуществления мечтаний, в принципе не реализуемых для коренных русских уроженцев. Ведь власть не планировала и не планирует массированных программ доступного жилья для коренных жителей. Какое Сколково, когда выросшим детям жить негде!
        Власть тем не менее стоит на своем: декабрьские беспорядки – межэтнические столкновения. Это между этническими группами в России есть нерешенные проблемы, а между обществом и властью, надо думать, проблем нет.
        Декабрьские события в России – такое же проявление мирового социально-политического спазма, как протестные выступления в Греции, Франции, Германии и Италии. Искусство трактовать события так, как это удобно власти, мешает увидеть в российской ситуации ее реальный политический смысл. Этническая составляющая играет в российских протестах заметную роль. Но в целом положение дел свидетельствует о кризисе политики и идеологии правого центра, которая утвердилась в стране с момента возвышения В. Путина в 2000 году. Наступил момент для ее модернизации и трансформацию в политику и идеологию левого центра.
        Социальный кризис – общая беда Евросоюза и России. Есть разница в проявлениях кризиса, но его причина одна и та же – стихийный протест бедных слоев против утраты социальной перспективы, осознание которой по стечению обстоятельств произошло в ЕС и России почти одновременно.

3

        Очевидно, наличие этнического фактора в российских событиях больше сближает их с тем, что происходило в Италии и Германии, а не во Франции и Греции. В протестах 2010 г. можно выделить два типа. Для первого характерен более ярко выраженный элемент межэтнических трений. Для второго – преобладание собственно социального содержания. События на Арабском Востоке относятся ко второму типу.
        13 января в Тунисе был свергнут президент-диктатор Зин аль-Абидин Бен Али, правивший страной более 20 лет. Поразителен был не факт крушения диктатора – государственными переворотами на Востоке и на Западе никого не удивить. Невероятной казалась легкость и бескровность этого свержения. Тиран не попытался себя защитить. Он просто бежал. Вот, что было неожиданно. Впервые за много лет «всевластный хозяин» побоялся применить силу против несогласных, как если бы дело происходило на в Африке, а в Европе с ее мощной правозащитной традицией. Либо президент Бен Али внезапно заболел и лишился политической воли, либо исследователи недооценивали влияние евроамериканских политико-правовых стандартов на политическую культуру арабских стран в целом и арабскую политическую элиту, в частности. Как бы то ни было, прецедент бескровного свержения стал фактом.
        Искушение повторить тунисский опыт немедленно охватило египтян, и 25 января в Каире начались выступления против президента Х. Мубарака, правившего с 1981 года. «Тунисский парадокс» повторился и в Египте. Власть в этой стране тоже не решилась силой разогнать протестующих. Египетские силовики заняли выжидательную позицию, не давая разнородной толпе бунтовщиков захватить что-нибудь за пределами центральной площади столицы. В то же время военные стали не то уговаривать престарелого президента, не то деликатно давить на него с целью побудить официально отказаться от власти. После не очень продолжительной «войны нервов» Х. Мубарак покинул столицу и передал полномочия военным.
        Волна беспорядков между тем распространилась на Йемен. Едва антиправительственные борения начались в Каире, как йеменская оппозиция развернула уличную борьбу против президента Али Абдаллы Салеха. В этом случае, правда, опрокинуть правительство оппозиционерам не удалось. Но и в йеменском случае государство не стало применять силу против несогласных! Президент упрямо держался за власть, неопределенно обещая ограниченные уступки, главная из которых состояла в обязательстве не претендовать на участие в президентских выборах на новый срок. Однако он устоял перед соблазном силовых решений. Возможно, гражданское противостояние в этой стране не имело таких глубоких корней, как в Египте и Тунисе, а было просто индуцировано случившимися в них беспорядками. Допустимо и другое понимание: в Йемене силовые структуры решительнее, чем в египетском и тунисском случаях, поддерживали власть, и оппозиция отдавала себе в этом отчет.
        Как бы то ни было, «эффект домино» продолжал работать. 14 февраля шиитское большинство в Бахрейне сочло момент благоприятным для того, чтобы предъявить правящей суннитской династии набор требований о проведении реформ. На фоне событий в других арабских странах не удивительно, что бахрейнские власти не позволили себе и намека на возможность применения силы, начав терпеливо увещевать протестующих и обещать уступки. Оппозиционеры распалялись в восторге от безнаказанности собственной отваги. В марте 2011 г. беспорядки перекинулись на Оман.
        Но более значимым было то, что 16 февраля 2011 г. дрогнуло правление М. Каддафи в Ливии. Все началось с ареста в удаленном от столицы городе Бенгази местного жителя, считавшегося идейным противников президента. Друзья и сторонники арестованного, около месяца завистливо наблюдавшие за успехами бунтов в Тунисе и Египте, решили не упускать шанса организовать в Ливии антиправительственную кампанию наподобие тунисской.
        Президент М. Каддафи сначала действовал в точности как лидеры упоминавшихся арабских стран. Он не решался начать войну против оппозиционеров. Однако постепенно его позиция ужесточалась. Осознав, что обещанием уступок он не усмирит протесты, он одновременно понял, что и оппозиция не особенно сильна – во всяком случае, она не сильна вне Бенгази и вообще восточной части страны. Теперь уже М. Каддафи оказался перед соблазном: решительным, но ограниченным по масштабам применением силы он покончит с бунтовщиками и устранит угрозу своей власти. В итоге 26 февраля в стране начались бои между сторонниками и противниками президента. Правительство применило силу против оппозиционеров.
        Международное сообщество, до той поры внимательно наблюдавшее за событиями на Арабском Востоке, стало проявлять признаки готовности вмешаться в ливийские дела. В конце февраля 2011 г. против Ливии за применение силы против оппозиционеров были введены санкции ООН в форме исключения этой страны из Совета ООН по правам человека.
        2 марта к берегам Ливии были направлены два корабля ВМС США. В СМИ и политических кругах западных стран начались обсуждения возможности применения силы против правительства М. Каддафи. Возникла вероятность еще одной иностранной интервенции в Арабском мире – спустя семь лет после начала войны в Ираке. Возможность войны в Северной Африке заставляет сомневаться в перспективе некоторых позитивных тенденций, которые наметились в мировой политике в последние годы.

4

        Еще с момента прихода к власти в США президента Б. Обамы в международных отношениях наметилось стремление к отказу от произвола односторонних действий. Первое, что американский президент сделал в сфере внешней политики, было возобновление диалога по главным международным вопросам со странами ЕС, а потом и с Россией. Принцип согласования действий с мнениями основных зарубежных партнеров, от которого Вашингтон бесцеремонно отказался при республиканцах, был реабилитирован и возвращен на почетное место среди тактических инструментов американской политики. В российско-американских отношениях кульминацией новой линии стала встреча российского и американского лидеров в Праге и подписание 8 апреля 2010 г. договора СНВ-3.
        Другой важной чертой дипломатии демократов стало стремление обеспечить международные условия для прекращения полугласных войн, которые США продолжают вести в Афганистане и Ираке. Вряд ли Б. Обама перешел на позицию мирной дипломатии, но готовность по поводу и без повода угрожать миру американским вооруженным вмешательством стала менее заметной. Уменьшилась воинственность внешней политики США.
        В международных отношениях возникла своего рода пауза. Ее основными чертами были, с одной стороны, отказ США, стран ЕС и России от активности в сфере международных политических отношений, а с другой – очередной тур сближения между Западом и Россией, по всей видимости на базе общего желания уменьшить любые риски. Партнеры шли если не на сближение, то на замораживание своих противоречий под давлением мирового финансового кризиса. «Мини-разрядка» 2008–2010 годов между Москвой и НАТО имела под собой в этом смысле твердое, хотя и хрупкое основание.
        Американская дипломатия не шла на «глубокое» разрешение споров с Москвой по военно-политическим вопросам, но избегала расширения спектра трений. Более того, в Вашингтоне и Брюсселе в 2010 г. обсуждалась вероятность сближения России и НАТО вплоть до нахождения в будущем какой-то формы присоединения нашей страны к этому альянсу. Правда, этот примиряющий жест имел, скорее, политико-психологические последствия. И в НАТО, и в России понимали, что время для «решительного сближения» не настало. Скорее всего, поэтому вскоре после переговоров на сессии НАТО в Лиссабоне в ноябре 2010 г. президент Д. Медведев заявил о десятилетнем «испытательном сроке» в отношениях России с Западом. Либо за это время эти отношения приобретут наконец новое качество и содержание, либо, надо полагать, Россия – при благоприятных условиях – вернется к линии массированного оборонного строительства с акцентом на обеспечении своих интересов, а не поиск общего с Западом видения проблем международной безопасности.
        Улучшение отношений Москвы и Вашингтона сопровождалось приливом взаимопонимания между Россией и странами ЕС. Мало того, что финансовые неурядицы отвратили внимание евросоюзовцев от споров с Москвой. Накрывшая ЕС волна социально-политических спазмов создала потребность «перевести дух» и переключить внимание и ресурсы на внутриполитические фронты. Идея сплочения всех европейцев, включая россиян, в очередной раз стала выглядеть разумной и своевременной. В общем, странам ЕС снова стала симпатична мысль о сближении с Россией как европейской державой и частью Запада.
        Сколь бы прозаичны ни были причины международной паузы 2008-2010 годов, она выглядела как благо. Вот почему события в Северной Африке вызывают тревогу с точки зрения их влияния на мировую политику. Если практика иностранных военных вмешательств возобновится, мир снова может сползти к войнам и крестовым походам США за демократию «по заветам» младшего Буша.
        Финансовый кризис в основном закончился. В США, ЕС и России начался экономический подъем. Правительства сразу почувствовали себя от этого смелее, а самоуверенность редко преобразуется в осмотрительность. Парадокс может оказаться в том, что социальный спазм 2010 г. в ЕС, США и России сработал на рост их миролюбия, а этот же спазм на Арабском Востоке в 2011 г. способен спровоцировать интервенционизм и слом примиряющей тенденции, которая возникла с отстранением от власти в США Республиканской партии.
        Поверить, что Соединенные Штаты решили отказаться от идеи учить весь мир свободе и порядку, как их привыкли понимать американцы, сложно. Такие перемены в национальной ментальности даются ценой каких-то страшных утрат и потрясений. Это в Европе и в Японии ментальность наций поменялась таким образом, что люди разучились хотеть учить мир «своей правде» – тем более при помощи оружия. Америка национальных потрясений такого масштаба не знала.
        До новых выборов американскому президенту осталось всего два года. С одной стороны, ему разумно избегать авантюр. С другой – есть соблазн завершить первый президентский срок маленькой победоносной войной. Такого искушения нынешний американский президент еще не знал, и не ясно, устоит ли он перед ним. В таком случае мирная передышка может закончиться, едва начавшись, а России придется снова изобретать, каким образом можно примирить потребность не рассориться с Вашингтоном и дистанцироваться от вероятных непродуманных внешнеполитических шагов с его стороны.

* * *

        В кризисе конца 2000-х годов отчетливо выделилась социально-политическая фаза, отсутствовавшая в кризисах второй половины ХХ века, прежде всего тех, которые происходили в 1974–1975 и 1979–1982 годах. Прежние кризисы были по последствиям существенно иными как минимум в том смысле, что в них преобладало экономическое содержание в сочетании с деструктивными явлениями международно-политического характера. Нынешний кризис определяется комбинацией негативных экономических явлений с комплексом существенных внутриполитических и социально-политических сбоев.
        При этом заметны признаки запаздывающего присоединения к экономическим и социально-политическим проявлениям кризиса некоторых черт международно-политической деструкции в форме роста угрозы нового интервенционизма. Если черты последнего типа будут нарастать, то может оказаться, что кризис рубежа 2010-х годов станет первым комплексным мировым кризисом, по всей видимости, со времен «Великой депрессии».
                


HTML-верстка А. Б. Родионова

© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015