Главная|Новости|Для авторов|Редакционная коллегия|Архив номеров|Отклики|Поиск | Публикационная этика | Прикладной анализ | English version
Текущий номер. Том 13, № 1 (40). Январь–март 2015
Реальность и теория
Аналитические призмы
Фиксируем тенденцию
Двое русских – три мнения
Рецензии
Persona Grata
Бизнес и власть
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
Балтийский Исследовательский Центр
Сайт Содружество
 
Persona grata
Лики и личности

  Виталий Наумкин


           


          «КРИЗИС ДАЕТ УНИКАЛЬНЫЙ ШАНС ОБЪЕДИНЕНИЯ УСИЛИЙ В ПРОТИВОСТОЯНИИ ОБЩИМ ВЫЗОВАМ…»


        Звездой отечественной арабистики Виталий Вячеславович Наумкин прослыл еще в 1980-х годах, когда 1981 г. в возрасте 36 лет стал доктором исторических наук – случай по советским временам совсем не тривиальный. Молодые доктора среди отечественных международников, конечно, изредка встречались, но почти всегда это были выходцы из «династий» – академических или политических. Молодой доктор «просто» – это было настоящим раритетом и вызывало другой «градус уважения».
        В.В. Наумкин родился в Свердловске (Екатеринбурге) в 1945 г. в семье артистов балета. В 1968 г. закончил Институт стран Азии и Африки (ИСАА) при МГУ им. М.В.Ломоносова и поступил в очную аспирантуру. Затем был призван в армию, где проходил службу в качестве офицера – преподавателя арабского языка. В 1972 г. вернулся на работу в ИСАА на должность научного, а потом – старшего научного сотрудника.
        В 1984 г. перешел на работу в Институт востоковедения АН СССР, где работал старшим научным сотрудником, заведующим сектором, заместителем директора (1989–1994). С 1998 г. – главный редактор журнала «Восток». С 2005 г. – заведующий Кафедрой региональных проблем Факультета мировой политики МГУ им М.В.Ломоносова. С 2009 г. – В.В. Наумкин – директор Института востоковедения РАН.
        В 1972 г. защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата исторических наук «Учение аль-Газали и его социальная сущность» (ИСАА при МГУ), в 1981 г. – докторскую диссертацию «Национальный фронт в борьбе за независимость Южного Йемена» (ИСАА при МГУ). Ученое звание профессора присвоено в 1988 году.
        Автор 500 публикаций по истории Востока, арабских стран, Центральной Азии и Кавказа, исламоведению, политологии, международным отношениям, филологии на русском, арабском, английском и других языках.
        Президент НКО «Центр стратегических и политических исследований», член научного совета при Министре иностранных дел РФ и Экспертного совета Совета безопасности России, председатель Научно-консультативного совета Министерства юстиции РФ. Имеет российские и зарубежные государственные награды.

        31 октября 2009 г. в подмосковном доме отдыха «Снегири» состоялась беседа В.В. Наумкина с главным редактором «Международных процессов» А.Д. Богатуровым.

        А.Б. Вы стали недавно директором старейшего и самого крупного центра изучения Востока в России. Как Вы думаете, изучение восточных стран – это просто экзотика и интересное занятие или нечто большее для молодого ученого-россиянина? Может быть, Вы готовы поделиться мыслями о перспективах развития института…
        В.Н. Рискну Вас немного подправить: Институт востоковедения РАН – не только самый крупный в изучении Востока, но и вообще самый крупный академический институт России по размеру, а по возрасту – второй. Старше нас только Кунсткамера. Азиатский музей – так поначалу назывался первый российский центр изучения Востока – был создан в Санкт-Петербурге в 1818 году. В нем в разные эпохи работали ученые, составившие славу отечественной науки. Для арабистов таким непререкаемым авторитетом являлся Игнатий Юлианович Крачковский1. Не буду приводить другие имена, чтобы не обидеть никого из своих коллег, с почтением относящихся к разным востоковедам прошлого.
        В годы моего творческого взросления директором Института востоковедения (уже в Москве, конечно) был крупнейший политик и ученый Евгений Максимович Примаков, сменивший на этом посту также много сделавшего для востоковедения Бабаджана Гафуровича Гафурова2. Я могу гордиться тем, что у меня были такие предшественники. Однако это налагает на меня особую ответственность: хочется держать планку столь же высоко. Но в наше трудное для науки время это далеко не просто.
        Что такое востоковедение? Это все о Востоке. А что же такое Восток? Это понятие не однозначное и не для всех бесспорное. Можно ли говорить о том, что государства и народы, живущие на огромной территории, традиционно относимой к Востоку, обнаруживают общие закономерности в своем развитии? Мы исходим из того, что можно, и показываем это в своих работах. Почитайте созданную учеными нашего Института фундаментальную шеститомную «Историю Востока»3. Япония сегодня – государство, довольно давно вошедшее в число наиболее развитых стран мира. Технологически это часть Запада. Но даже далекий от проблемы человек понимает, что японская культура, японская цивилизация – это вовсе не Запад, причем дело не только в географии. Я даже не говорю об общем историческом прошлом Востока, значительная часть которого не так давно находилась под колониальным господством западноевропейских держав.
        Конечно, в определении Востока как объекта нашего исследования (одновременно в географическом и цивилизационном смыслах) есть, как и во всем, некоторая условность. Например, по традиции мы разделяем востоковедение и африканистику. Но ведь Северная Африка – неотъемлемая часть «восточного мира». Значит, она входит в Восток. Судан в нашей понятийной системе это Восток (хотя это и Африка), а Эфиопия – только Африка. Сомали – вроде бы Африка, но это государство (к сожалению, еще не очень состоявшееся) входит в Лигу арабских государств. Значит, что-то политически сближает ее с Востоком. Для преодоления условности этого понятийного размежевания в свое время появились такие термины, как «третий мир», «развивающиеся страны» (сюда относили и Латинскую Америку). В западной традиции «ориентализм» вообще означает совсем не то, что наше «востоковедение». Вспомним знаменитую работу Э. Саида, в которой он заклеймил «ориентализм» как своего рода колониалистскую идеологию.
        Не буду больше утомлять этими рассуждениями. Достаточно сказать, что наш Институт занимается изучением всех без исключения государств Азии и Северной Африки, а также Австралии и Океании (точнее, южной части Тихоокеанского бассейна). Как я уже сказал, мы исследуем в Востоке почти все, и в этом главная особенность нашего Института. Это история (от древности до наших дней), экономика, политика, литература, культура, археология, языки, письменные памятники, философия, религия, международные отношения, безопасность, военно-стратегические проблемы. Кажется, ничего не забыл, хотя при таком широком охвате нетрудно что-то и упустить.
        Ученые, казалось бы, разных специальностей объединяются вместе. Их объединяет Восток, поэтому в научных дискуссиях по той или иной проблеме у нас часто оживленно спорят между собой политолог и археолог, международник и лингвист. Мы исходим из того, что для глубокого понимания стран современного Востока необходимо знание их истории, языков, культуры. Как можно без этого, к примеру, понять феномен Китая? Не удивительно, что Институт востоковедения – самый крупный гуманитарный институт России. Но и при нашей численности – более четырехсот научных сотрудников, не считая административно-хозяйственного и научно-технического состава, нам трудно иметь специалистов по всем странам этой огромной части мира.
        Всегда и везде были и есть люди, которых манит Восток. Заниматься Востоком, действительно, чрезвычайно увлекательное занятие. Но стать квалифицированным востоковедом очень нелегко. Известно, насколько трудно изучение восточных языков, но люди, свободно говорящие на них, всегда пользуются особым уважением. Среди наших ученых есть люди, которые говорят на восточных языках так, что их не отличить от носителей этих языков. Одни ученые работают в рамках одной, зачастую весьма узкой специализации, другие – на стыке специальностей, третьи на протяжении своей научной карьеры меняют научный профиль. Есть и истинные энциклопедисты, знатоки Востока вообще. Есть блестящие страноведы широкого профиля.
        Восток продолжает увлекать немало молодых людей. Разумеется, кроме интеллектуального интереса и возможности необычного самовыражения есть и расчет на более быструю научную карьеру, кто-то думает о практическом применении своих знаний. Однако, несмотря на все тяготы постепенного восхождения на «научный Олимп», среди выпускников востоковедных факультетов (которые, кстати, не жалуются на недостаток абитуриентов) находятся молодые люди, готовые проводить часы за чтением восточных рукописей или в поте лице работать в полевых сезонах в экспедициях. Многих влечет романтика путешествий и вообще радость вхождения в другую, экзотическую культуру. Не будем забывать и про адреналин: на Востоке без опасных приключений никогда не обходится.
        О перспективах нашего института пока говорить рано. Сейчас его новое руководство стремится, с одной стороны, возродить старые, во многом утраченные традиции и навести порядок в нашем несколько запущенном доме и, с другой – найти форматы, с помощью которых институт максимально успешно вписался бы в современную, динамично меняющуюся жизнь. Нам помогает то, что востоковедение сегодня – очень востребованная отрасль. Мы ощущаем большое внимание к себе как со стороны руководства Академии наук и научного сообщества, так и со стороны политиков. Нам помогают развиваться.
        Идет медленная реструктуризация института, в котором успешно сосуществуют мудрый опыт старшего поколения востоковедения и напор энергичной молодежи. Назову лишь несколько новых подразделений института. Это Центр энергетических и транспортных исследований, Центр Юго-Восточной Азии, Австралии и Океании, Центр исследования общих проблем современного Востока, Отдел Израиля и еврейских общин. Особое внимание будет уделяться китаеведению. В институте работает много замечательных исламоведов – это традиционно сильное направление в институте. Но много и сложных проблем – получение новой зарубежной научной литературы, прессы, доступ к Интернет-ресурсам, публикациям трудов наших ученых.

        А.Б. Вы стали арабистом более или менее случайно или мечтали об этом с детства? Какие ключевые моменты в своей профессиональной карьере Вы считали бы нужным отметить?
        В.Н. Не могу сказать, что бредил арабистикой с детства. Хотя читать начал очень рано и много, в том числе и о Востоке. Я вырос в артистической семье, и родители никак не способствовали выбору мной востоковедной профессии. Им хотелось видеть меня музыкантом, но мои многолетние занятия в музыкальной школе не породили во мне такого желания. О том, чтобы стать востоковедом, начал серьезно думать только в последних классах школы. Выбор арабистики был вполне осознанным. Арабский Восток казался мне сказочным миром, изучение которого сулит много радости. А от вида арабской вязи просто замирало сердце. Когда сдал экзамены в Институт восточных языков при МГУ (ныне – Институт стран Азии и Африки), меня сначала хотели зачислить на хинди. Пришлось набраться храбрости и пойти к ректору (он же заведующий кафедрой арабской филологии) А.А.Ковалеву4, которого мне удалось убедить в своей любви к арабистике и в том, что он, приняв меня, в конечном счете не пожалеет. По-моему, не пожалел: я окончил институт с красным дипломом. А на хинди я, наверное, учиться бы не стал, у меня был осознанный выбор.
        В арабский язык окончательно меня влюбил наш преподаватель Г.М. Габучан5. Хороших и очень хороших преподавателей было много, но своим профессиональным становлением арабиста я обязан в первую очередь ему. После второго курса я уже работал с делегациями, после четвертого – уехал учиться в Каирский университет. Там же собирал материал для диплома. Параллельно изучал египетский разговорный диалект в Американском университете Каира (через много лет, в 1991 году, мне довелось читать там лекции в качестве приглашенного профессора). Радовался, что на улицах меня принимали за египтянина.
        После возвращения в институт я стал писать диплом по средневековой исламской теологии, взявшись переводить на русский язык части трактата знаменитого мыслителя XI-XII веков аль-Газали6. Одновременно увлекся занятиями синхронного перевода (его вела замечательный преподаватель Э.П. Бобылева7). Вскоре меня, еще студента, пригласили в группу синхронных переводчиков, которые работали на высшее партийно-правительственное руководство страны. 1967 год, празднование 50-летия Октябрьской революции. Переводить для политических лидеров арабского мира речь Л.И. Брежнева, а потом переводить на русский язык их приветственные речи, когда тебя слушала вся страна, было страшновато, а работать рядом с лучшими переводчиками страны – приятно. Много работал и с делегациями.
        Все это давало хорошую тренировку памяти (западные коллеги даже говорят, что изучение восточного языка – вообще неплохое средство для тренировки умственных способностей, независимо от того пригодится он вам или нет, для выработки умения приспосабливаться к нестандартным ситуациям, требующим нестандартных решений). Частые поездки в республики Средней Азии и Закавказья, дружба с учеными из этих республик, где арабистов традиционно уважали, мне весьма пригодились в дальнейшем, когда я углубленно стал заниматься этим регионом.
        В то время мне уже стало ясно, что я буду профессионально заниматься наукой. Но после окончания института в 1968 г. – горячее для Арабского Востока время – я был мобилизован на действительную службу в Вооруженные силы как офицер, два года преподавал в Военном институте иностранных языков. Армия была еще одной, очень полезной «вехой». Потом аспирантура ИСАА – в защищенной через полтора года диссертации (над ней я не прекращал работать и во время военной службы) по аль-Газали мне удалось объективно подойти к увлекшей меня теме и нанести удар по господствовавшему в «атеистическом исламоведении» образу этого великого мыслителя как некоего мракобеса. (Кстати, опубликованные мной в монографии переводы и исследование аль-Газали пользуются популярностью до сих пор.) Я был зачислен научным сотрудником в ИСАА, начал преподавать, но вскоре уехал работать в Высшую школу общественных наук в Южный Йемен, и там у меня проснулся неистребимый и сегодня интерес к этой удивительной стране.
        Помимо практической работы (наряду с преподаванием наша группа фактически выполняла функции советников высшего руководства этой страны) я окончательно решил для себя в научном плане заниматься как «классическим циклом», так и политологией, международными отношениями. Благо, что в востоковедении это возможно. Я собирал уникальные источники, проводил интервью и писал книгу по завершившейся всего за несколько лет до моего приезда вооруженной борьбе Национального фронта этой страны за независимость (несколько лет назад ее расширенный вариант был опубликован на английском языке в Оксфорде). Это стало темой моей докторской диссертации в ИСАА, куда я вернулся работать. В те времена защищать ее в 35 лет было трудно. Через три года после защиты меня пригласил работать в Институт востоковедения Е.М. Примаков. Начался новый этап моей профессиональной карьеры – чисто научной и научно-организационной, на том этапе связанной в основном с арабистикой, хотя преподавание я никогда не бросал. В своих научных занятиях я осознанно продолжал заниматься многим. Знаете, я шучу, говоря, что в гуманитарных науках есть две тенденции: первая – знать много о малом, вторая – мало о многом, но есть опасность, что представители первой тенденции когда-нибудь будут знать все ни о чем, а второй – ничего обо всем.
        Важным элементом моих научных занятий стали комплексные исследования острова Сокотра. На этот тогда Богом забытый заповедный остров, вошедший в состав Южного Йемена, я попал впервые в 1974 году. Жившие в изоляции от мира горцы не знали даже спичек и добывали огонь с помощью деревянных палочек. Я был потрясен красотой уникальной сокотрийской природы и необычностью островитян, говоривших на одном из древнейших семитских языков, не имеющем письменности и почти не изученном – сокотрийском.
        Я стал по своей методике изучать сокотрийский язык, а также жизнь, хозяйство и обычаи сокотрийских племен, еще сохранявших доисламские верования. С 1983 г. и по сей день я провожу один полевой сезон в год (хотя могу уделять этому все меньше времени) на острове в составе нашей комплексной академической экспедиции, которая работает в Йемене. Мы первыми начали археологические раскопки на острове, который сейчас быстро модернизируется. В России по этой теме у меня была опубликована монография «Сокотрийцы»8 и другие работы, в Британии – монография «Остров птицы Феникс»9.
        В Институте востоковедения я стал активно заниматься проблематикой региональных конфликтов, прежде всего арабо-израильского. Ситуационные анализы, которые проводил Е.М. Примаков, были отличной школой. Я и мои товарищи стараемся сохранять ее в нашем институте и сегодня. Участие в многочисленных неформальных встречах представителей конфликтующих сторон и в посреднических усилиях в формате second track diplomacy, конечно, нельзя считать чисто научным занятием, но на самом деле здесь лучше всего чувствуется практическая отдача от науки.
        Приведу в пример российско-американскую группу по региональным конфликтам в рамках Дартмутской конференции10 и созданную нами в 1991 г. небольшую неправительственную организацию (Центр стратегических и политических исследований). Их опыт нам удалось использовать для организации мной и моими товарищами по Институту межтаджикского диалога. Он начал действовать в первые месяцы 1993 года – задолго до начала официального переговорного процесса. Результат нашей деятельности в отношении этого конфликта был, по общему признанию, очень успешным, чего пока не скажешь об опыте проведения триалога по Карабахскому конфликту. Хотя тот факт, что в этом случае у нас за столом сидели и разговаривали представители не двух, а трех сторон, уже был достижением. Многолетнее сотрудничество с американскими коллегами в рамках этих проектов внесло свой скромный вклад в улучшение наших двусторонних отношений.
        Все последние годы я продолжал активно заниматься исламоведением. Одним из итогов явилась монография «Радикальный ислам в Центральной Азии: между пером и винтовкой», опубликованная в 2005 г. на английском языке в США11. К сожалению, в последнее время у нас получили развитие две тенденции, не способствующие получению настоящего знания об исламе. С одной стороны, о различных проблемах, связанных с исламом, пишут все, кому не лень, люди, не знакомые с источниками исламского вероучения, не понимающие его сути, не владеющие восточными языками. С другой стороны, некоторые люди, также не имеющие фундаментальных знаний, а зачастую и профессионального образования, стали претендовать на исламоведную монополию лишь на том основании, что являются верующими мусульманами.
        Возможно, развитию второй тенденции способствует подверженность отдельных светских специалистов исламофобским настроениям, зачастую распространяемым по заказу. Конечно, исламоведение – отрасль востоковедного знания, в развитии которого должны участвовать и светские, и религиозные ученые, независимо от их вероисповедания. Естественно, что уважение к ценностям, которые исповедует мусульманская часть населения нашей страны, должно быть нормой для ученых, занимающихся этими исследованиями.
        Но пора перейти к последней профессиональной «вехе». В 2009 г. я согласился с выдвижением коллегами-единомышленниками моей кандидатуры для избрания директором Института востоковедения, поскольку считал, что могу принести пользу коллективу, имея хорошо продуманный план действий. Надеюсь, что у меня еще хватит сил его осуществить. Мне помогает то, что я проработал в этом уникальном коллективе четверть века.

        А.Б. Известно, что Вы давно отошли от «чистого востоковедения» и «чистой арабистики». Почему и как это происходило? Как Ваши востоковедные и невостоковедные интересы сочетаются сегодня?
        В.Н. Наверное, к выходу за пределы арабистики и даже востоковедения меня привела уже упомянутая тяга к «вообщеведному» теоретическому знанию, а также сама динамика изменения российской научной среды. Кстати, в одновременно и самые тяжелые для нас, и самые полные новыми возможностями девяностые многие востоковеды, в том числе и мои ученики, ушли в бизнес, в политику, кое-кто уехал за рубеж. Я, как и Вы, и многие другие, избежал этого. Если мои занятия новой темой – Центральная Азия и Кавказ – еще вписывалась в востоковедение, то в выходе на поле глобальных проблем – мировой политики, международных отношений и их теоретического осмысления можно было увидеть отход от моей «традиционной ориентации» в науке. Правда, какая же глобалистика без Востока!
        Уже выглядит трюизмом тезис о том, что
        центр мира перемещается в Азию. Отдельные теоретики международных отношений даже заговорили о формировании в будущем «группы двух» в составе США и КНР. Я думаю, что серьезных оснований для такого предположения нет, хотя, судя по всему, в среднесрочной перспективе американская и китайская экономики будут самыми мощными в мире. Но мир, как мне кажется, все дальше уходит от «центричной» (моно-, би- или какой-либо еще) системы управления.
        Занятия же проблемами внешней политики и национальной безопасности России вообще естественны для востоковеда, а исламоведческая квалификация, равно как и занятия этническими проблемами на Востоке, обеспечивают хороший интеллектуальный ресурс для понимания некоторых наших внутренних проблем. Иногда они позволяют увидеть то, чего не видят другие исследователи, профессионально занимающиеся Россией. Оптимальным, на мой взгляд, всегда является сотрудничество специалистов различных квалификаций. Поэтому я выступаю за кооперацию академических институтов и университетов и ориентирую коллектив на создание совместных фундаментальных трудов.

        А.Б. Говоря о теории и методологии изучения международного конфликта, что стоило бы сегодня назвать среди наиболее важных и интересных проблем? В чем «изюминка» современного проблемного поля конфликтологии, как Вы думаете?
        В.Н. Конфликтология – странная отрасль знания. Она одновременно является разделом и этнологии, и политологии, и международных отношений, и психологии, и истории. Теоретическая конфликтология в России по сравнению с Западом развита пока слабовато. Международные конфликты – лишь один из секторов большого глобального конфликтоведного поля. Существующий сегодня конфликт между Западом и исламским миром: это международный конфликт или нет? Немалое число людей называют его неясным термином «цивилизационный разлом». Когда несколько лет назад я стал представителем России в Группе высокого уровня проекта ООН «Альянс цивилизаций» (инициатива премьер-министров Испании и Турции), и мы в составе двадцати представителей разных стран (среди них были бывший гендиректор ЮНЕСКО Федерико Майор, экс-президент Ирана Мохаммад Хатами, лауреат Нобелевской премии мира архиепископ Десмонд Туту, бывший министр иностранных дел Франции Юбер Ведрин и другие достойные люди) долго спорили о природе этого конфликта, его причинах и путях урегулирования.
        В представленном нами Генеральному секретарю ООН докладе выделено четыре приоритетных области действий: миграция, образование, СМИ и молодежь. Сейчас по этим направлениям под эгидой «Альянса» проводится немало мероприятий, направленных в первую очередь на смягчение отношений между Западом и исламским миром. Однако становящаяся необратимой неурегулированность арабо-израильского конфликта, сохраняющаяся нестабильность в Ираке, война в Афганистане, кризис вокруг Ирана препятствуют взаимопониманию.
        Президент США Б. Обама сделал немало беспрецедентных дружеских жестов в сторону исламского мира. Он взял курс на «открытую переговорность» в конфликтных зонах. Но одних переговоров недостаточно. Администрация демократов поначалу стала оказывать активное давление на стратегического партнера США на Ближнем Востоке – Израиль с целью побудить его заморозить строительство поселений на оккупированных территориях. Но затем американский президент столкнулся с резким снижением рейтинга своей популярности среди израильтян – до 5%. Вслед за этим позиция Обамы изменилась – его администрация поддержала позицию Нетаньяху: переговоры с палестинцами без предварительных условий, никакого замораживания. Однако продолжение международной изоляции движения ХАМАС делает переговоры бесперспективными, даже если они все-таки состоятся.

        А.Б. Даже если Вы говорите о конфликтологии вообще, Вы все равно переходите к материалу Ближнего Востока …
        В.Н. (смеется) Да, получается так. В принципе истоки конфликтности стары, как мир, хотя сам мир изменился. К примеру, люди, народы и государства, всегда воевали за обладание ресурсами, за возможность жить так, как они хотят (без учета интересов других), или наоборот – за возможность управлять другими, лишая их этой возможности. В то же время они постоянно договариваются о правилах, ограничивающих это соперничество, обеспечивающих выживание для всех, подобно тому, как вся человеческая культура и религия ограничивают заложенные в природе человека низменные инстинкты (не сочтите меня сторонником «биологизации» общественных отношений, я ее убежденный противник). Но даже самые изощренные и, казалось бы, безупречные международные договорные системы иногда дают сбой. Мы убеждаемся в этом и в наше неустойчивое время.
        Кстати, коль скоро я затронул вопрос «биологизации», напомню, что она и по сей день присутствует в конфликтологическом дискурсе, к примеру, когда этническим группам приписываются те или иные, якобы от природы заложенные в них качества, и через это объясняется их поведение. Напомню, что суть красивой идеи Л.Н. Гумилева12 о пассионарности именно в этом и состояла. Когда-то один арабский автор пошутил: европейцам Бог дал мозг, китайцам – руки, арабам – язык. Конечно, он этим хотел подчеркнуть красоту арабского языка. Но вообще в конфликтологии особенно много подобного рода стереотипов. Не хочу сказать, что отрицаю существование исторически сложившихся особенностей того или иного народа. Я лишь против их мистификации. Конечно, трудолюбие народов дальневосточных государств, прежде всего – китайцев, во многом объясняет их экономический успех.
        Борьба за энергетические, земельные, водные ресурсы не только не ушла в прошлое, а, как можно уверенно прогнозировать, будет и в обозримом будущем определять портрет мирового сообщества. Естественно, остается и борьба за влияние, и противостояние ценностных и идеационных систем.
        В западной конфликтологии – если считать ее особой отраслью знания – сложилось несколько основных школ, последователи которых воюют между собой зачастую не менее ожесточенно, чем те, кто является объектом исследований. Думаю, что мы сегодня должны творчески освоить все то полезное, что содержится в западном конфликтологическом дискурсе.
        А.Б. Какие, Вы полагаете, тенденции международного развития являются наиболее тревожными, а какие – самыми обнадеживающими?
        В.Н. Я уже коснулся вопроса об управлении мировым сообществом. Кризис глобальной управляемости, как мне представляется, является одной из таких тревожных тенденций. Кризис стал остро чувствоваться спустя некоторое время после исчезновения биполярности. В программных выступлениях наших политиков и экспертов зазвучал тезис о необходимости формирования «концерта наций» – группы наиболее влиятельных глобальных игроков, которые могли бы выработать правила игры, по которым действовали бы и они сами, и все остальные. По-моему, эта концепция показала свою несостоятельность. Мир явно движется в сторону более инклюзивной, хотя и асимметричной системы.
        Не хотелось бы описывать ее с помощью тривиальной полюсной модели. Современный экономический кризис – не просто элемент привычной цикличности. Это прозвеневший звонок, предупредивший нас о несовершенстве существующей мировой системы, о порочности несправедливости, неравенства и национального эгоизма. Кризис, который побудил почти все правительства задуматься о необходимости пересмотра национальных стратегий, дает уникальный шанс объединения усилий в противостоянии общим вызовам. Для этого необходимы солидарные действия, в которых должны участвовать все государства и нации.
        И «восьмерка», и «двадцатка» вряд ли смогут дать миру новые стратегии жизни. Общие вызовы – от изменения климата, истощения ресурсов, деградации природной среды до международного терроризма, нехватки рабочих мест и эпидемий – требуют и общих действий. Обнадеживающая тенденция к объединению международных усилий явно наметилась.
        Глобализация несет с собой свободу передвижения капиталов, людей, информации. Велики шансы, которая она дает народам и государствам. Но в условиях глобализации, особенно доступа к информации о жизни во всех частях мира, остро чувствуется ужасающий разрыв в уровнях развития, неравенство и дискриминация. Телевидение в деталях показывает гламурную жизнь «золотого миллиарда», рекламирует предметы роскоши, а более 130 млн. детей в мире не имеют доступа к питьевой воде. Сильные культуры, обладающие огромным ресурсом, давят на слабые, побуждают людей прибегать к экстремальным формам борьбы за сохранение своей идентичности – а это один из сильнейших общественных инстинктов. Отсюда усиление националистических тенденций в различных регионах мира и – в более широком смысле – этнизация политики. Отсюда и призывы к насилию.
        Опасные межцивилизационные трещины и разломы мешают странам и народам объединить усилия, подрывая саму основу их сосуществования в мировом сообществе, состоящую в культурно-цивилизационном разнообразии. Агрессивное продвижение ценностей одной культуры в ущерб ценностям другой, пренебрежение одними государствами интересами других противоречит задаче бережного сохранения этого разнообразия.
        Фактором конфликтности в современном мире являются проблемы, связанные с ролью религии. Агрессивному секуляризму, который несут одни культуры, противостоит оградительный фундаментализм других, но нет сомнения в том, что религия в современном мире, особенно на Востоке, играет важнейшую общественно-политическую роль. Серьезные проблемы связаны с миграцией населения, что будет в возрастающей степени затрагивать и нашу страну.
        Международный терроризм остается угрозой международной безопасности. Радикальные группы, равно как и отдельные политики и средства массовой информации, эффективно используют атмосферу взаимного недоверия и страха для формирования зеркально идентичных образов враждебных друг другу культур, обреченных на столкновение.
        Тревожной в современном мире является тенденция к расползанию ядерного оружия. Сегодня к пяти официальным членам «ядерного клуба» уже добавились четыре «нелегала». Явно просматриваются перспективы расширения этого параллельного ядерного клуба. Формат «5+5» поставит под реальную угрозу режим нераспространения. Ситуацию осложняет то, что декларируемые еще в недавнем прошлом планы глобального уничтожения ядерного оружия, вероятно, окончательно похоронены. Напротив, его роль в обеспечении безопасности национальных государств явно растет, что справедливо и для России.
        Другими словами, наряду с позитивными тенденциями в обеспечении международной безопасности, коллективного решения международных проблем и сотрудничества в мире (отметим, в частности, важные сдвиги в российско-американских отношениях) одновременно идет расширение зоны конфликтного ландшафта, сохраняется высокой роль силовых методов в решении международных проблем.
        К сожалению, Россия пока еще не окончательно вышла из периода «постсоветской идентификационной ломки». Мы никак не определимся со стратегией союзов и вообще с внешнеполитической ориентацией. Не хочу примитивизировать проблему и сводить ее к дилемме: Запад или Восток. Но явно неблагополучной является тенденция неопределенности, а то и конфликтности в отношениях России с государствами СНГ. Эти государства проходят болезненный этап строительства собственной государственности и, естественно, неоднозначно относятся к планам интеграции с гораздо более сильным соседом. Нам же полезно всегда помнить – коль скоро мы поставили прагматизм во главу угла и отказались от идеалистической романтики – что за выгодную нам интеграцию нужно платить. Правда, не хотелось бы сделать это утверждение кульминацией нашего интервью. Главное – у нас есть основания надеяться на лучшее будущее для мира.

        А.Б. Спасибо, Виталий Вячеславович, за внимание к читателям нашего журнала.
        

Примечания

 1 Крачковский Игнатий Юлианович (1883-1951) – выдающийся русский востоковед-арабист, академик, лауреат Государственной премии СССР.
 2 Гафуров Бободжан Гафурович (1908-1977) – советский востоковед, академик, директор Института востоковедения АН СССР в 1956-1977.
 3 История Востока в 6 томах. Т. 1-6. М.: Восточная литература, Институт востоковедения РАН, 1997-2008.
 4 Ковалев Александр Александрович (1923-2000) – ректор/директор Института стран Азии и Африки при МГУ им. М.В.Ломоносова в 1957-1975 гг. и заведующий Кафедрой арабской филологии ИСАА в 1957-1982 годах.
 5 Габучан Грачия Микаэлович (1926-2004) – российский арабист, доктор филологических наук, профессор, работал заведующим кафедрой арабской филологии в 1982-2002 годах.
 6 Ал-Газали – арабский философ и суфий XII века.
 7 Бобылева Элеонора Порфирьевна (1931 г.р.) – в 1960 -1980-х годах работала старшим преподавателем кафедры арабской филологии ИСАА при МГУ и синхронным переводчиком.
 8 Сокотрийцы. Историко-этнографический очерк. М.: Наука, 1988.
 9 Island of the Phoenix: Ethnographic Study of the People of Socotra. Reading: Ithaca Press, 1993.
 10 Дартмутская конференция – старейший неофициальный диалог России и США. Впервые состоялась в 1960 г. в Дартмутском колледже (Dartmouth College). К участию в ней приглашаются ведущие эксперты по российско-американским отношениям, отставные члены правительств и военные. В доверительной обстановке обсуждаются наиболее серьезные и иногда болезненные проблемы отношений с целью подготовки рекомендаций. В.В. Наумкин – российский сопредседатель этой конференции.
 11 Radical Islam in Central Asia: Between Pen and Rifle. Lanham, Md: Rowman and Littlefield, 2005.
 12 Гумилев Лев Николаевич (1912-1992) – русский советский ученый, автор ряда крупных научных и публицистических трудов по проблематике Востока, сын поэтов Н.С. Гумилева и А.А. Ахматовой.


HTML-верстка А. Б. Родионова
© Научно-образовательный форум по международным отношениям, 2003-2015